Глава V. Жаркие травы

Два дня беглецы крадучись обходили Витебск. Спали мало, ели на ходу, да и есть уж особо было нечего, запасы стремительно таяли. Юрий спешил, быстрее выйти на Смоленскую дорогу. Дуня успела в кровь растереть ноги, но об том помалкивала и старалась не отставать.

В лесу было безлюдно, лишь раз в отдалении послышались веселые девичьи голоса. Девки вышли на сбор ягод. От песен и заливистого хохота в груди у Дуняши надрывно засаднило. Юрко, не оглядываясь, затылком почуял перемену в ее настроении и тут же кинулся веселить разными байками да небылицами, отгоняя настырную тоску.

После купания в Двине между Евдокией и Юрием разрушилась невидимая стена. Как будто Дуня вырвалась из коварных лап смерти, а недоверие, разочарование, обиды — все тяжелым грузом ушло на дно глубокого омута. Путники болтали о пустяках: какие блины вкуснее — со сметаной али с топленым маслицем, сколько в Ростове и Полоцке на торгу купцы дерут за соль, спорили, где зима злее, а квас добрее. Юрко хотел еще выспорить у кого бражка забористей, но того девушка не знала, потому что в жизни ее не пробовала. Беседа текла ладно и спокойно, вот только нельзя было Евдокии заглядывать в карие очи. От этого сразу кидало в жар, появлялась робость и неловкость. А уж если случайно соприкасались руки, хотя бы кончиками пальцев, так все совсем становилось худо. Огромный мир безжалостно сужался до одного диковатого красавца с кудрями цвета воронового крыла, и поделать с этим ничего было нельзя. «То пока он рядом. С очей долой пропадет, так все и наладится», — утешала себя Дунечка.

По утру третьего дня деревья расступились, и путники вышли к широкому лугу. Высокие, напоенные дождями травы плавно колыхались под волнами легкого ветерка. Было боязно выходить из-под лесной защиты на открытое пространство. Юрко долго всматривался вдаль, луг казался пустынным.

— Пошли, — махнул рукой чернявый, и они крадучись вышли на равнину.

Ветер швырнул в лицо дурманящий медовый аромат. Раздвигая грудью малиновый кипрей, Юрий прокладывал дорогу, Дуняша семенила следом.

— Дойдем до леса, там еще немного и дорога на Смоленск откроется, для нас самая опасная, — объяснял чернявый. — Нужно пройти по ней, да так, чтобы нас кто из перехожих людей заприметил и смог ворогам потом рассказать, мол, видел воя и бабу, к Смоленску ушли. А нам только то и надобно. Помелькаем да обратно в лес, а там и к Витебску.

— Хитро, — согласилась Дуня, — а если мы их самих на дороге встретим?

— По-другому никак нельзя. Если не сможем убедить, что Смоленской стороной уходим, так и будут на пятки наступать. Станем в оба глядеть да головой крутить. Давай сейчас попробуем, ты влево смотри, а я в десную сторону.

Дуняша повернула голову. В высоком пестром разнотравье взгляду не за что было зацепиться, только вечные труженицы пчелы старательно окормляли цветы да беспокойно метались из стороны в сторону суетливые стрекозы, наверное, где-то рядом была вода. Далеко на окаеме[45] виднелся гребень нового леса.

— А как же мне без повоя на люди показываться? — Евдокия вспомнила, что уже который день брела с непокрытой головой. — Может платком покрыться?

— Жарища, а ты в шерстяной убрус[46] кутаться станешь?

— А что делать? Как я такая на дорогу выйду?

— Расплети две косы, заплети как у девки одну да иди себе, — отмахнулся Юрко. — Али ты боишься — женихи набегут, проходу не дадут? Так я их быстро отважу.

— Вот в тебе-то и дело, получается, девка с чужим мужем идет. Что люди подумают? Срамно.

— Да может ты сестра моя.

— Кто?

— Сестра, — смущенно повторил Юрий.

Дуняша рассмеялась, первый раз за всю дорогу, звонко и до слез.

— Ну, будет, будет, хохотунья, — не мог унять ее чернявый. — Чего я такого смешного-то сказал?

Это вызвало новый приступ смеха.

— Ну, не родная сестра, дочка мачехи или племянница, сиротка на воспитании. Да мало ли еще кто? Какое им дело? А в Витебске я новый повой куплю, коли тебе незамужней так охота короб этот на голове таскать.

Дуня успокоилась, но все равно время от времени у нее вылетали сдавленные смешки. «Как-то не к добру я развеселилась».

Они дошли уже до середины луга. Стало основательно припекать. Дуняша потрогала горячую макушку. «С повоем было лучше, не так пекло, жалко, что рушник затерли, можно было бы его повязать. Добредем до воды, постираю. А сейчас хотя бы лопушок», — девушка беспокойно закрутила головой. Поверх травы мелькнули черные тени.

— Ой, там сзади люди, — указала она.

— Где? — Юрко резко повернулся, пусто. — Пригнись, — скомандовал он.

Они слегка присели. Из травы вынырнула голова.

— Бежим!

И они побежали. Это была самая страшная погоня. Враги их видели, свистели и улюлюкали за спиной, до леса было еще далековато, трава мешала, путалась под ногами. Юрий цепко держал Дуню за руку, чтобы она не отставала. Они петляли, то резко отклоняясь вправо, то влево, наверное, Юрко опасался стрел. Евдокия, обернувшись, увидела воев, бегущих следом, сколько их, она не успела разобрать. Должно быть, около десятка. «Богородица, защити!» Страх придавал силы. Вперед, вперед, вперед! Падать нельзя… Еще немного, и спасительная чаща.

На полном ходу беглецы врезались в еловый молодняк. Лес! Но деревья — это еще не спасение. Ломая елочки, Юрий протащил Дуняшу дальше. Сколько они пробежали, мелькая среди деревьев, неизвестно, Евдокия потеряла счет времени, казалось, они спасаются уже пол дня. Звуки погони пропали.

— Неужели оторвались? — задыхаясь, спросила она у Юрия.

— Нет, на перерез пошли, они короче дорогу знают. Сейчас впереди выйдут.

— А что делать? — испугалась девушка.

Юрко пошарил за пазухой, достал Дуняшкины малеванные бусы, разорвал нитку, три бусины кинул под ноги, остальное зашвырнул куда-то вправо.

— Вот и пригодились, а теперь, как всегда, назад, — подмигнул чернявый, — да смотри в оба, увидишь чего — сразу кричи.

Обратно они уже не летели во весь опор, а скорее быстро шли, то ускоряя, то замедляя шаг, прислушиваясь. Было тихо. Солнце далеко перевалило за полдень, когда беглецы вернулись на знакомую равнину.

— Лугом на закат пойдем, — сказал Юрий, утирая пот.

— Как лугом? Мы ж здесь как на ладони, видно со всех сторон.

— Вот именно, и они так решат. Истома с «братией» теперь нас в лесу ищут. Пошарят там, не найдут, вернутся, пройдут лугом к тому ельнику. Опять ничего не найдут, плюнут, к Смоленской дороге поворотят. А мы по травке высокой к Витебску. Только пригибаться все время придется. Сможешь?

— Конечно, смогу.

— Вперед тогда.

И они поспешили на восток: то сильно согнув спину, то на коленях, а там, где трава пожиже, так и совсем ползком. Со стороны глянуть, так, наверное, забавно. Но в лапы к неведомому Истоме Дуняше не хотелось, и она ползла, перед носом мелькали стертые сапоги чернявого.

— А как они на нас вышли?

— Повой твой доплыл да нашептал, — хмыкнул Юрий. — Не дождались у переправы, поняли все. Мы в обход шли, а они на прямую. Луг широкий, где-то нам переходить его нужно, вот они в засаду и засели. А я, дурень, не мог ночи подождать, средь бела дня тебя повел. Прости.

«Ну, хоть раз дураком себя признал».

— Да признал, коли промашку дал, так куда ж деваться, — как всегда легко прочитал ее мысли Юрий.

Вскоре луг сузился и ушел в глубокий овраг. По дну в обрамлении осоки тек узкий ручей. Путники жадно начали пить воду. Дуне она показалась сладкой, медовой. Влага не только утолила жажду, но и успокоила приятной прохладой разгоряченные щеки.

Ручей уводил на юго-запад.

— Давай до ночи подремлем здесь на бережке, а потом в полный рост по оврагу пойдем, — предложил Юрий.

— А они нас не нагонят? — Дуня чувствовала усталость во всем теле, но страх толкал в спину.

— Куда им, — опять самодовольно отмахнулся Юрий. Он был не исправим. — Падай.

И чернявый первым плюхнулся в густую траву. Евдокия осторожно легла рядом, подложив под голову узелок. В голове шумело от пережитого, девушка устало прикрыла глаза.

— Есть хочешь? — уже через пелену услышала она голос чернявого. Не открывая глаз, Дуня отрицательно покачала головой. Ее уносило в сон под птичье щебетание.

Вдруг какая-то букашка села на нос. Девушка махнула рукой, отгоняя настырное насекомое, но что-то противное опять село уже на щеку. Дуня прикрылась рукой, повернувшись на бок. Теперь защекотало шею. Евдокия раздраженно вскочила, завертела головой, никакая божья тварь вокруг не кружила. Рядом мирно спал Юрко. Дуня опять легла, но стоило ей прикрыть глаза, как вредная букашка снова уселась на нос. Да что ж это такое?! Девушка резко открыла глаза, Юрий щекотал ее тонкой травинкой. Натолкнувшись на гневный взгляд, он тут же сделал вид, что спит, хотя края губ улыбались.

«Ах ты ж, чертяка ростовский, ну я тебе задам». Девушка отвернулась, травинка опять нахально начала гулять по шее. Дуня украдкой нарвала пучок травы, потом прыжком кинулась на чернявого, запихивая все ему за пазуху.

— Эй, Дунька, ты чего творишь?! — невинно поднимая брови, возмутился Юрий.

— Балуюсь, — хихикнула Евдокия.

Чернявый попытался достать траву сверху через горловину, но у него ничего не получилось. Тихо бормоча какое-то ругательство, он стал развязывать кушак, чтобы вытряхнуть снизу.

— Я тебя легонечко пощекотал, а ты меня в траве искупала, — ворчал он, нахохлившись. — Вот я тебе сейчас так же сделаю.

И он кинулся рвать репейные шарики лопуха.

— Репей-то не надо, он же колючий и в одежу вцепится, — отшатнулась Дуня.

— Вот и хорошо, поучит тебя, козу, уму разуму, — зло сверкая на нее глазами, надвинулся чернявый.

— Юрашечка, не надо, — заслоняясь, вытянула вперед руки Евдокия.

— Очень даже надо, — Юрий шагнул, отстраняя ее ладони.

Насмешливые карие и испуганные голубые очи оказались очень близко друг от друга. Занесенная карающая рука опустилась, репей выпал. Дуня робко погладила пальчиками небритые щеки и неловко коснулась губами обветренных мужских губ, и тут же, обомлев сама от дерзкого поступка, хотела отскочить в сторону, но чужие руки железным обручем сомкнулись у нее за спиной, любимые очи обожгли желанием.

— Еще так поцелуй, — прошептал он.

— Я случайно, — попыталась хоть как-то оправдаться Дуняша.

— Врешь.

— Вру, — призналась она, и губы слились в страстном поцелуе.

Вместо деревьев на краю оврага, Дуня увидела голубое безоблачное небо и цветущие верхушки диких трав. Она прикрыла глаза, растворяясь в любимом, отдавая себя его торопливой грубоватой страсти, отзываясь на его ласки, послушно даря то, чего ему хотелось. Лишь раз она громко вскрикнула и прикусила губу, Юрко удивленно приподнял бровь, но не остановился…

Они лежали, обнявшись и тяжело дыша. Юрий рисовал губами на ее плече узор, она гладила его мягкие кудри. Солнце упало за лес, небо потемнело, быстро сгущались сумерки. Дуня потянулась было за валявшейся рядом рубахой, но чернявый отшвырнул скомканную тряпицу подальше.

— Дай хоть полюбуюсь, а то стемнеет скоро, — ласково промурлыкал он и, наклонившись к самому уху любимой, тихо прошептал. — Ты как девкой-то оказалась, вдовица честная?

— Показалось тебе, — вспыхнула Евдокия, отворачиваясь.

— Сказывай уж, а то до смерти зацелую, — повернул ее к себе Юрий, насмешливо заглядывая в глаза.

— Не моглось уж ему, — выдавила из себя Дуня.

— Так вот, что это за зелье ведовское, что и бычка не жалко, — Юрий захохотал. Дуня обиженно стала вырываться, чернявый примирительно чмокнул ее в щеку.

— Что ж ты сразу не призналась, я бы тогда…

— Не стал бы, — обмирая, продолжила за него Дуняша.

— Поласковей был, дуреха. «Не стал бы». Да я как увидел, как ты борова ведром огрела, так и подумал: «Его лупит, а меня ласкать станет».

— Да ты ж меня и брать с собой не хотел. Разве забыл, как я тебя уговаривала?

— Так цену себе набивал, — честно признался Юрий, — я на тебя сразу глаз положил.

— Выходит, ты меня соблазнял дорогой, — ахнула Евдокия.

— А может ты меня: «Юрашик, миленький», и ресницами хлоп-хлоп. Я тебе что, полено?

Дуня смущенно улыбнулась.

— Ну, и испугался я крепко, как ты к русалкам в гости нырнула. Аж сейчас морозно, — пальцы Юрия распускали льняную косу.

— А сегодня не боязно было? — Дуняша положила голову на его широкую грудь и услышала, как бьется сильное мужское сердце.

— Сегодня нет. Я прикинул насколько они позади, сразу понял — уйдем.

«Ой, хвастун!»

— Не веришь?

— Верю, Юрашик, — прошептала Евдокия, и они опять слились в страстном объятье.

Только глубокой ночью, когда убывающая луна заглянула в овраг, яркими бликами засверкав в ленте ручья, влюбленные отправились в дорогу. По пути Юрко все время озорничал: то внезапно подхватывал Евдокию на руки, то начинал щекотать, то сгребал в охапку, награждая долгим поцелуем.

— Так мы не скоро доберемся, — ворчала для вида Дуняша.

— Давай хоть намилуемся, а то при дружине смущаться станешь, чай, и не подпустишь?

Даже ночью жаркие травы кружили голову медовым ароматом, или Дуне это только мерещилось.

— Приедем в Ростов, я тебя у тетки поселю. Она баба хорошая, сама во вдовицах давно уж тоскует, все поймет, — начал рассуждать Юрий, — буду к тебе нахаживать, подарочки носить. Не хуже княгини у меня будешь.

— Отчего ж у тетки? — в груди неприятно кольнуло.

— Ну, это пока, а потом, коли не захочешь с теткой, так я тебе отдельные хоромы отстрою. Князь за пояс щедро расплатиться должен.

— Какие хоромы? — Дуня остановилась, дыхание перехватывало. — Разве ты меня в дом свой не введешь?

— Ну, можно и в дом пока, — в темноте не видно было его лица, но он все равно отвернулся.

— Ты венчаться со мной не будешь? — совсем тихо спросила Евдокия.

— Нет.

Мир рухнул, раскололся словно горшок на мелкие черепки. Дуня развернулась и быстро пошла в обратную сторону.

— Дуняша, не балуй, ну что ты удумала? — Юрий догнал ее одним прыжком и схватил за руку.

— Пусти, мне в Смоленск надо, — стала она вырываться.

— Какой Смоленск? Да послушай! Нельзя мне венчаться, мне уж невесту засватали. Я с братьями Куничами ряд об том заключил, поворотить нельзя.

— Боярышню? — окатила его Дуня презрением.

Юрко молчал.

— Ну, так иди — женись, от меня чего хотел, ты уж получил. А мне, простоте деревенской, уходить нужно.

— Никуда тебе не нужно! — разъярился Юрий. — Не пущу я тебя. Да я же не знал, что так будет. Я же не ведун, чтобы в будущее заглядывать. Дружина княжья малая сидела, выпили крепко, песни орали, ну я и давай в шутку девку их сватать. Думал — откажут, посмеёмся да каждый в свою строну, а Куничи взяли, да и согласились, ряд мне подсунули. Теперь уж понятно, они моими тестями и не думали становиться, вон пса своего по следу послали, чтоб прикончил.

— Так и не выполняй, коли они твои да княжьи вороги.

— Доказать я того не смогу, князь не поверит. А про ряд вся дружина слыхала. Жениться мне придется.

— Отчего ж ты сразу мне про сватовство свое не сказал?

— Тогда б ты мне не далась, а уж больно хотелось, — от его честности стало тошно, лучше бы соврал. — Дунечка, ну что ты упрямишься? Да я же тебя не бросаю, все к ногам твоим кину.

Евдокию передернуло, такие же слова ей говорил в козлятнике Кривко.

— Мне всего не надобно, себе оставь.

— В любви да заботе жить станешь. Никто тебе и слово худого не скажет, да многие так живут. Грех-то невелик.

— Грех невелик?! — взвилась Евдокия. — Дети твои ублюдками станут расти, потешаться над ними каждый будет, а у тебя грех невелик.

— Ну, как детей-то не наплодить я знаю. Сегодня от тебя голову потерял, забылся, а так-то я ученый, об том не тревожься.

— Мерзость какая, не смей ко мне больше прикасаться, иначе я с собой чего сделаю.

— Гляди-ка, княгиня какая. Уговаривать не стану, — Юрко, наконец, отпустил ее руку. — Не хочешь со мной в любви жить, так и не надо. Налетят девки и без тебя утешат. Доведу, как обещал, до монастыря ярославского, и иди себе — молись до седых волос. Преграды чинить не стану. Пошли, нечего дурить, в Смоленск на гибель все равно не пущу.

Они шли молча, поодаль друг от друга, каждый погруженный в свои мысли.

— Дружине не сказывай, что у нас было. Сделай для меня хоть это, — сухо попросила Евдокия.

— Об том не тревожься. Никто не догадается.

И опять тягостное молчание. Дуня радовалась хотя бы тому, что сейчас темно, и чернявый не видит потоком льющихся слез. «Ночью наплачусь, а поутру он ничего и не заметит. Не надо ему знать, как мне больно».

— Иди-иди, черница, — вдруг зло крикнул ей Юрий, — иди в свой монастырь. Хлебнешь там горюшка, еще прибежишь ко мне, проситься станешь…

— Не стану, — перебила его Евдокия.

— Станешь, сама ко мне прибежишь, а уж я тогда, — он тяжело выдохнул, — сразу прощу, потому что люблю тебя, а про девок то я так, со злости нагородил, чтоб тебе, как мне сейчас, тоже маялось… И дитя, коли захочешь, у нас будет. То я тоже дурость сказал. Придумаю что-нибудь, как сироту усыновлю али еще чего… Дунь, давай помиримся.

Хотелось крикнуть: «Да», — кинуться на шею, зарыться пальцами в мягкую гриву и оттаскать хорошенько, чтоб неповадно было, а потом целовать, тереться щекой о шершавую грубую щеку, нежно заглядывать в глаза.

— Нет, — холодно сказала Дуня.