Глава IV. Переправа

Дуняша проснулась, когда золотистые пряди солнышка уже выглядывали из-за леса. В тяжелых каплях, свисающих с кончиков травинок, играли озорные блики. Было неприветливо сыро, безветренно и очень тихо.

Евдокия оглянулась, Юрко рядом не было. Она тревожно выскочила из пещерки, завертела головой — никого! Сердце упало, голова закружилась: «Он меня бросил! Решил, что я умом тронулась, раз покойники мерещатся, и ушел. Эти, что гонятся, ведь говорили, что я ему обуза». Девушка растерянно смотрела на гладь пруда. «Только не реветь! Слезами не поможешь. И что теперь? Назад? Ну, уж нет». Дуня проверила калиту, серебро на месте. «Не реветь! Выберусь из болота, дойду до Витебска. Прознаю, может там монастырь есть, а если нет, прибьюсь с кем-нибудь до Смоленска. Только не реветь! Не реветь!» Девушка опустилась на мокрую траву и судорожно зарыдала.

— Эй, добрая хозяйка, чего расселась?! Я думал, ты уж костер развела, — из камышей вылез чернявый, весело размахивая тощей уткой.

Дуня быстро вытерла слезы. «Мог бы и сказать, что на ловы пошел», — проворчала она себе, чувствуя одновременно и раздражение, и безбрежную радость. Стыдливо отворачивая от Юрия заплаканное лицо, Евдокия начала вытаскивать из кущи ветки подстилки, на которых они ночью спали. Всё остальное, что могло послужить пищей для огня, было безнадежно мокрым.

— Теперь я сам, — отстранил ее чернявый, — утицу потроши. Воды много налило, где мы вчера шли, уж не пройти. Нам, вроде бы, то на руку, да как теперь самим выбраться?

— Вон сосны. Сосна песок любит, там просохнет быстро, — Дуня привычным движением ощипывала перья.

— Хорошо, значит, проскочим, — подмигнул через плечо Юрко.

Утро сразу стало ласковым и светлым.

Вскоре утка уже весело шкварчала на деревянном вертеле, дразня животы приятным ароматом. Евдокия из бересты свернула небольшой туесок, подставила под капающий с тушки жир.

— Ишь ты, — крякнул чернявый.

— Чего добру пропадать, — смущенно улыбнулась «добрая хозяйка», — похлебку потом на нем сварю.

— А человек ночью был, — как бы между прочим выронил Юрко.

Туесок подпрыгнул в руках у Евдокии, часть жира выплеснулась.

— Тише, тише! Чего ты так всполошилась? — чернявый забрал туес из трясущихся рук. — Охотник какой под дождем заплутал. Я сначала не увидел, дождичком приметы смыло, а потом в двух местах все же след разглядел, на полуночь уводит. Ушел он.

Дуня затравленно посмотрела на север.

— А если и столкнемся с этим пропащим, нешто я, дружинник княжий, со смердом не справлюсь, да он сам нас стороной обойдет, — Юрко хвастливо расправил плечи.

— То если живой, а если…

— А на если у нас складень материнский заготовлен и молитва добрая. Есть давай да в дорогу собираться, — его железное спокойствие и уверенность немного уняли тревогу Евдокии.

Сосны, перемежаясь с елями, указывали путь на восток. Беглецы, отдохнувшие и сытые, бодро шагали, отмахиваясь от докучливых комаров. Солнце теплой рукавицей быстро просушивало сырую хвою. Воздух стал суше, дышалось легче.

— А ведь ты так и не сказался, кто эти люди, что за нами гонятся. Ты носатого-то признал, по лицу твоему видела, — Дуне не нравилось оставаться в неведенье.

— Все-то она примечает, прост… Признал, — согласился Юрко, но дальше помалкивал.

— И? — подтолкнула его к ответу Евдокия.

— Что и?

— И кто это?

— Истома, бояр Куничей гридень, — неохотно выдавил Юрий.

— Ваш ростовский?

Чернявый кивнул.

— И за тобой гонится? А за чем ему то?

— А Бог его ведает, может Куничи сами хотят князю угодить, и вместо меня пояс на колени положить, а может изменники и для кого другого стараются. Времена нынче лихие, сегодня кланяются, а завтра нож промеж лопаток воткнут.

Юрко опять замолчал, разговор отчего-то был ему неприятен.

— А как те Куничи прознали, что ты за поясом отъезжаешь? — зато Дуняше очень хотелось все выспросить.

— Да мало ли как, при князе ходят… А я еще удивился, как это они быстро на ряд[42] согласились, думал упираться станут, ан нет. Теперь понятно, живым меня не ожидали снова увидеть, — сам с собой тихо рассуждал Юрий.

— Какой ряд?

— Дунь, что ты прилепилась как репей?! — разозлился чернявый. — Уж я тебе что надобно сказал!

Дуняша обиженно отвернулась. «Не хочешь говорить, так и не надо, чего орать-то?» Дальше оба, насупленные, шли молча.

К полудню опять началась топь. Выбирая место посуше, вперед повела Евдокия. Чернявый так же угрюмо плелся позади. Узкая едва заметная тропка петляла промеж покрытых густой ряской застарелых луж, от них смрадно тянуло тухлой водой. Согнутые дугой осины и березы, точно кланяясь дядюшке болотцу, образовывали над головой шатер. Из-под ног шарахались потревоженные лягушки.

— Дай вперед выйду, — внезапно отодвинул Дуню Юрко.

Девушка с удивлением заметила в его руках обнаженный меч. На солнышке сверкнул клинок. Чернявый внимательно вглядывался в густой кустарник, раскинувшийся прямо на дороге.

— Ты чего? — удивилась Дуняша.

— За спиной держись, — коротко рявкнул воин.

— Углядел таки, пес! — раздался хриплый мужской голос, на тропу вышел огромный сутулый человек с топором в руках, спутанные засаленные волосы падали на лицо. Упырь?! Обликом он действительно напоминал покойного Молчана, не мудрено было перепутать в темноте. Но теперь при свете дня Дуня сразу признала, кто на самом деле перед ними. Это был Некрас, ее несостоявшийся жених. Покручивая топорище, он злобно смотрел через плечо Юрко на Евдокию.

— Что, блудница вавилонская, думала — сбежишь? Вернемся, сапоги мне за то вылизывать станешь.

— Как бы самому вылизывать не пришлось, прочь пошел, — Юрий шагнул к неприятелю.

— Баба моя, я с Кривко сговорился, а ты проваливай, коли жить охота.

— Евдокия Яковлевна за тебя смердящего не пожелала, — Юрко сделал еще шаг.

Некрас недобро хохотнул, резко отскочил в строну, и на чернявого откуда-то сверху упала рыбацкая сеть. Тут же тяжелый сапог опрокинул его наземь и воздух рассек топор. Дуня истошно завизжала. Но Юрко каким-то невероятным усилием отпрянул в сторону. Некрас занес топор еще раз.

— Не трогай его! Пощади! Я пойду с тобой! Пойду! — кинулась к нему Евдокия.

— Отстань, б…, — как щепку отшвырнул ее здоровяк. Она упала, ломая кусты.

А топор все взмывал и взмывал в воздухе. Юрко крутился как уж, уворачиваясь от сыпавшихся на него ударов, разрезать сеть у него не было времени.

Дуня быстро вскочила на ноги, схватила котелок и, что есть мочи, сзади ударила Некраса по голове: не так, как когда-то в козлятнике стукнула Кривко, чтобы только проучить, а со всей силы, на которую была способна, а может даже и не была способна до этого момента. Враг пошатнулся, но не упал. Он медленно повернулся к девушке. Испуганные глаза Евдокии встретились с почерневшим от ярости мужским взглядом. «Пусть убьет, лучше сразу».

Но изо рта Некраса брызнула кровь, топор выпал из рук. Это Юрко сквозь щель сделал выпад мечом, и проткнул недруга насквозь. Здоровяк зашипел и повалился на траву. Чернявый сильным взмахом разрезал, наконец, сеть и освободился. Готовясь к новому броску, он выставил клинок вперед, но противник не двигался, Некрас был мертв.

Дуня застыла соляным столбом, прижимая к груди сплющенный котелок: «Еще один из-за меня сгинул».

— Дуняш, ты цела? — погладил ее по плечу Юрко.

— Похоронить его надо, — засуетилась Евдокия, — крест поставить, как положено.

— Да какое похоронить…

— Верно, лопаты нет. Да и отпеть его в церкви нужно, без исповеди скончался. Веток нарубим, волокуши сделаем да до ближайшей церкви оттащим.

— Какие волокуши, удирать нужно! Ты ж завизжала как иерихонская труба, на сотню верст было слышно, — Юрий потянул Дуню за рукав, — пошли.

— Не пойду я! — огрызнулась Евдокия. — Из-за меня отошел, погрести надобно.

Она, размазывая кулаком по щекам слезы, спешно собирала в узел вывалившиеся из котла вещи. Туес с утиным жиром остался цел, и даже не открылся, а вот соль рассыпалась в траву, мешочек с крупой прохудился. Подобрав все, что было возможно, Дуня ухватилась за топор, рубить жерди на волокушу.

— Готова, пошли? — опять попытался увести ее Юрко.

— Сказано, не пойду!

— Здорова-то покрикивать. Беда с этими дочками дьяков, — вздохнул чернявый, поднял ее узелок, потом резким движением, ухватив девушку за ноги, перекинул через плечо и понес прочь от распластавшегося трупа.

— Пусти, поставь! — возмущалась Дуня, лупя его по спине тем, что осталось от котелка. Но Юрко, не обращая внимание, нес ее все дальше и дальше.

— Мы болото с одной стороны обошли, а Истома со своими татями с другой. Здесь дороги сужаются. Они недалече могут оказаться, — словно малому дитяте ворковал чернявый, — а мы шум подняли. Удирать нужно. Коли нас поймают, так мы твоему женишку мертвому позавидуем. Али ты под каждым из них полежать хочешь?

— Не хочу, — угрюмо ответила Евдокия, — поставь, сама пойду.

Юрий бережно опустил ее на землю:

— Вот и ладно, идем.

Дуня шла, роняя слезы и поглаживая котел.

— Ну, будет тебе, Дуняшь, так ему злыдню и надо было, али ты из-за котла переживаешь? Так я тебе на торгу новый куплю.

— Не надо мне нового, это ж память о бабушке, — всхлипнула Дуня.

— Чего ж ты котелком замахивалась, коли у тебя топор под рукой был?

— Да как живого человека топором-то ударить?

— Вон твоя сродница как-то же ведуна тюкнула, — Юрко поддел ногой большой мухомор.

— А ты хвастун! «Не бойся, что я со смердом не справлюсь». Справился? — Дуня зло сверкнула глазами.

— Так и справился бы, ты ж ждать не захотела, сама в мужскую драку полезла.

— Стоять — смотреть, как он тебя зарубит?

— Не зарубил бы, и не с такими справлялись, — обиженно пробубнил себе под нос Юрий.

Дуня презрительно фыркнула.

Опять установилось тяжелое молчание.

Болото кончилось, теперь промеж елей шагалось легко, замедлял ход только время от времени встававший на пути бурелом. Девушка, насупившись, по-прежнему прижимала к груди «израненный» котел.

— Починим мы твой котелок, — примирительно первым заговорил Юрко, — Доберемся до Торопца, там кузнецы знатные, выправят.

— Как до Торопца?! — округлила глаза Евдокия. — Мы ведь в Смоленск идем. Я тебе не простота деревенская, Торопец — то где-то на полуночи, в другой стороне.

— До Смоленска, до Торопца, тебе какая разница? — досадливо прикусил нижнюю губу чернявый.

— Как — какая разница? Мне в Смоленский монастырь нужно. Ты же обещал, крест целовал, что меня доведешь!

— Чего ты опять на меня кричишь, вдовица смиренная?! Я тебя до монастыря обещал довести, а про Смоленск то ты сама там додумала.

Дуня задохнулась от возмущения.

— Так от чего ж ты сразу не признался, что не в Смоленск идем?

Юрко не ответил.

— Простоте деревенской можно и не отвечать, — вконец разобиделась Евдокия.

— Дуняш, тебе здесь все равно теперь оставаться нельзя, ни в Полоцке, ни в Витебске, ни даже в Смоленске. Опасно, — Юрий взял ее за подбородок, разворачивая к себе. — С нами поедешь во Владимирскую землю, а там, под защитой светлого князя Константина

Константина Всеволодовича, можешь и в Ростове, и в Ярославле, коли захочешь, монастырь себе присмотреть.

— Так-то далеко, а что дружина твоя скажет? Одна среди мужей. Насмехаться надо мной станут да поглядывать без почтения.

— Да кто ж супротив меня посмеет, об том не печалься, — Юрий ласково улыбнулся. — Дружина моя в Витебске стоит.

— А те баяли, что вы в Витебск сунуться побоитесь.

— Пусть так и дальше думают. Мы вкруг города крутнемся, на смоленскую дорогу их уведем, а потом назад в Витебск воротимся. Горыня там гостя[43] изображает, на торгу товары ростовские разложил, а мы вроде как охрана при нем. Потом до Торопца доберемся, это город Давыда брата Мстислава, союзника князя нашего, помнишь я тебе об нем сказывал, его люди нам лодьи дадут, а дальше к Ярославлю по Волге поплывем. Так вот. Ну, сердитая моя, мир? — он заглянул Дуняше в глаза.

— Мир, — смирилась с судьбой Дуня.

— Так поцелуемся давай.

— Зачем это? — вспыхнула девушка.

— Для замирения, — карие глаза хитро блестели, — положено так.

— В щеку если только, — промямлила Дуняша.

— В щеку не надо? — сделал вид, что не расслышал Юрий. — Так и в губы можно.

Не дожидаясь ответа, он крепко обнял ее и быстро прильнул к губам, обжигая горячим наглым поцелуем. Соприкосновение губ было недолгим, почти мгновенным, но и этого хватило, чтобы сердце пустилось вскачь, а голова закружилась.

— Я так-то не дозволяла, — с пылающими щеками, вывернулась из объятий Евдокия.

— Разве? Прости, а я не понял, — с деланным равнодушием отстранился Юрко.

— Обещал же не обижать! — Дуня никак не могла унять сердцебиение.

— Так нешто я тебя обидел? За спасение свое лишь отблагодарить хотел, что любимого котелка для меня грешного не пожалела, — голос был смиренным, но очи смеялись.

— Мне такой благодарности не надобно, — сдвинула брови Евдокия.

— Суровая какая, ну, хоть ни ведром, ни котелком, ни еще чем не лупишь, и на том спасибо.

— Буду, коли еще так сделаешь, — смущение не оставляло девушку.

— Значит, подожду, покуда сама меня не поцелуешь, — подмигнул ей Юрий, он явно наслаждался ее смятением.

— Долго ждать придется, — Дуня ускорила шаг, чтобы чернявый не заглядывал в лицо.

— Я терпеливый, — полетело ей в спину.

«Хвастун».

— Зато ты теперь всю дорогу об моем поцелуе станешь думать, а не про упырей этих. Сгинули, да и ладно, туда им дорога. Не стоят они слез твоих, да и не вина твоя, что их Бог прибрал. Чего себя дурными мыслями примучивать?

И здесь чернявый оказался прав: ни о родном селе, ни о смерти ведуна, ни о пробирающихся где-то по лесу ворогах, ни даже о распростертом на узкой болотной тропе Некрасе Дуня основательно подумать теперь не могла. Мысли кружили, кружили и, как назойливые осы вкруг спелого яблока, все время возвращаясь к тому, кто мягкой кошачьей походкой шел позади. «Знает, как баб обхаживать, по правилам силки расставляет: улыбнулся, подмигнул, бровью повел, как бы случайно приобнял, смело поцелуй сорвал, а дальше что? Опасный он. О том, что вой умелый, то про себя, конечно, привирает, а вот, что девки за ним табуном бегают, так, видать, правда. Не надо было с ним увязываться. А рядом-то быть еще, ох, как долго!»

— Дуняш, скушай сухарик, а то с утра не ела, — через плечо протянул ей пшеничную корочку Юрко.

— Сыта я, — отказалась Дуня.

— Это ты зря, всю ночь идти будем, пока к Двине не выйдем. Потом чуть подремлем, не разжигая костра, а лишь просветлеет, в тумане на другой берег переправимся. Так что есть теперь не скоро. Бери, и вот у меня еще солонинки немного. Ешь.

Евдокия взяла еду.

— Так-то лучше, — улыбнулся Юрий. — Дай, теперь я впереди пойду.

— Еще кого приметил? — забеспокоилась Дуня.

— Да нет, дорогу просто в темноте лучше вижу.

«Точно кот».

Лес быстро тонул во мраке. Ущербная луна, ярко освещая поляны, все же не могла пробраться в чащу сквозь еловые кроны. Уверенно петляя промеж деревьев, чернявый вел на восток. Дуня старалась за ним не отставать, но длиннополая понева все время норовила за что-нибудь зацепиться, а ноги так и спотыкались о какую-нибудь корягу или торчащий из сухостоя сучек.

— Руку давай, а то нос расквасишь, — поднял ее за плечи Юрий, когда Евдокия в очередной раз споткнулась и упала на колени.

— Не надо, я сама.

— Сама, — передразнил чернявый. — Я не кусаюсь, руку давай, — широкая теплая ладонь обвила тоненькие пальчики.

И Юрко потащил Дуняшу, как огромный груженный струг[44] маленькую рыбацкую лодочку.

Было далеко за полночь, когда сквозь ели стал долетать легкий запах воды, ни застоялого болотца, а именно речной. И с каждым шагом он все усиливался, становился насыщенней, резче. Сомнений не было, где-то там за деревьями, совсем уже близко катила свои темные воды великая река. Выйдя к зарослям осоки, Юрий скинул мешок.

— Пришли. Падай, поспим. Я под утро толкну.

— А река где? — луна скрылась за тучами, в непроглядной ночи ничего не было видно, только слышалось какое-то легкое шуршание, словно кто-то совсем близко перешептывался.

— По утру увидишь, — зевнул чернявый.

И Дуня увидела! В серых сумерках широкий темный поток быстро убегал на полудень. Летевшие по воде ветки и листья показывали, насколько стремительна в этом месте Двина. Противоположный берег казался очень далеким и еще тонул во мраке.

— Петляет здесь, от того и течение быстрое. Выплывем отсюда, а выйти мы должны во-о-он там, — указал Юрий куда-то в темноту. — Сможешь?

— Я-то переплыву, а ты-то как? Тебя я точно не выволоку, — Дуня беспокойно вглядывалась в черную воду.

— А я по дну пешочком перейду, — пошутил чернявый.

Он начал рубить пушистую елочку-десятилетку. Евдокия напряженно следила, как Юрий из тонкого ствола сооружает совсем маленький плотик.

— Он тебя такого здорового не выдержит, — предупредила девушка.

— Меня нет, а вещи-то должен. Клади все сюда.

— А как же ты?

— Дунь, давай уже скорей. Видишь, сегодня туман не упал. Быстрее надо.

И Юрко первым начал раздеваться, укладывая вещи на плот. Евдокия смущенно отвернулась.

— Постой, я течение проверю, — крикнул он ей в спину.

— Ты куда?! Не надо! — Дуня, забыв про стыдливость, кинулась за чернявым.

Юрий уже по колено забрел в воду.

— Гляди, какая бесстыжая, а еще в черницы метит! Я нагой, а она следом бежит — разглядывает.

— Не надо! Утонешь, ну, пожалуйста. Ты же дна здесь не ведаешь, — молила его Евдокия, не обращая внимание на насмешки.

— Я легкий, — отмахнулся Юрко, заходя все дальше и дальше.

— Юрашик, миленький! Не надо, — Дуня уже чуть не плакала.

— Наконец-то по имени да ласково назвала, — улыбнулся через плечо парень и нырнул. Река тут же сомкнулась над чернявой головой.

Дуня ахнула, все внутри похолодело. Быстро скинув сапоги и размотав поневу, в одной рубахе она кинулась в воду. Закрыла нос, собираясь нырять, но сильные руки обвили колени и подняли девушку высоко вверх.

— Спасительница моя, — на нее снизу смотрели смеющиеся карие глаза, мелкие струи текли по смуглому лицу.

— Дурак, — только и смогла выдохнуть Евдокия.

Юрий поставил ее в воду.

— Смотри, — он толкнулся и быстро поплыл, поочередно загребая руками, легко, просто играючи, справляясь с сильным течением. Так ладно не плавал даже Кирьян. Очертив круг, чернявый вернулся к Дуняше.

— А как же… — пролепетала она.

— Нельзя ворогу знать, чего ты умеешь, а чего нет, — Юрий сверкнул хищной улыбкой.

— Выходит, ты тогда притворился?

— Да так, потешились с Горыней немного, а все впрок вышло.

И они поплыли. Юрко толкал перед собой плот, по правую руку от него боролась с течением Дуняша. Вначале все казалось легким, река ласково подхватила девушку и, подкатываясь снизу, понесла вдаль. Руки слаженно работали, раздвигая воду, дыхание было ровным. Но ближе к середине кожа ощутила холод, где-то на дне били ключи. Ноги потяжелели, словно на них привязали по железной подкове, стало перехватывать дыхание, каждый взмах теперь давался все труднее. При выдохе Дуня погружалась глубже и глубже, она заметно отстала. Юрий, обернувшись, покачал головой и поплыл назад.

— Плот уносит! — крикнула ему Дуняша и тут же сбила дыхание. Вода плеснула в рот.

— Какой там плот, — отмахнулся Юрий, — ты там не тонуть надумала?

— Нет, — прохрипела Евдокия, собрав последние силы.

Ноги потяжелели еще, теперь казалось, что к ним привязана целая дюжина подков. Слабо взмахнув руками, девушка ушла под воду. И тут же дикий страх набросился на нее, сковывая, лишая сил сопротивляться, невидимая рука настырно тянула в черный омут.

Однако Юрко успел схватить ее за длинные косы и выволок на поверхность. Она закашлялась.

— Жива? — спросил спаситель опавшим голосом. — За плечи хватайся, теперь я плыть буду.

— Повой! Повой утонул! — Дуня беспокойно завертела головой.

— Радуйся, что только повой. Сразу не могла сказать, что уж невмоготу?

На спине у Юрко было тепло и уютно. Дуня неловко держала его за округлые сильные плечи, и он вез ее как мощная боевая ладья, врубаясь в мутную воду. Казалось, Юрий не чувствовал усталости. Довольно быстро они доплыли до берега. Бросив на речном песке дрожащую от холода и пережитого страха Евдокию, чернявый поплыл, догонять плот.

В сухой рубахе, у жаркого огня, Дуня в пол уха слушала нудное ворчание Юрия: о глупых бабах, которым лучше утонуть, чем о помощи попросить, и еще что-то о хвастунах, мол не только он, но и она привирать да хвастать здорова, а плавает-то хуже топора. Юрко все бубнил и бубнил, а Дуня блаженно улыбалась.

— Я тебя браню, а ты скалишься, — возмутился чернявый.

— Побранись еще, Юрашик, так-то ладно, как ты бранишься.

— Видать, сильно ты водицы двинской наглоталась, — улыбнулся и Юрий.

На востоке разливалось малиновое зарево рассвета.