Глава III. Упырь

Утро встретило путников легким туманом, обычным в это время года. Кутаясь в навершник, Дуня спешно собирала вещи в котел. Юрко промыл глаза ледяной родниковой водицей, сообщил: «Мне по нужде», и скрылся в дубраве. Евдокия, уже готовая к дороге, с поклажей за спиной уселась ждать его на березовое полено. От сонного болота поднимался белый пар, березки словно потягивались, разминая затекшие ручки-веточки. Прорезая туман, пролетела сварливая сорока, что-то гневно стрекоча на своем птичьем наречье.

— Бежим! — откуда-то сзади внезапно появился Юрий.

Девушка, ничего не спрашивая, бросилась за воем. Чернявый резко свернул к ручью.

— В воду! Вдруг с ними собаки.

Беглецы в брод пробежали с полверсты.

— А теперь по руслу назад, — за плечи развернул Дуняшу Юрко.

— Как назад? — не поняла она.

— Назад к дубраве, живей, с ручья не выходи!

Теперь они, разбрызгивая воду, бежали обратно. Евдокия не знала, что и думать: «Зачем назад, коли за нами гонятся, мы же на них выйдем? Господи, защити! Пресвятая Богородица, помоги!»

Вот и место ночевки. На поляне никого нет.

— На дерево, — Юрко сгреб Дуняшу в охапку и как пушинку закинул на ветку, — карабкайся выше, — приказал он.

И Дуня полезла, подгоняемая страхом; позади, подталкивая ее за округлые места, лез и чернявый.

— Не надо меня хватать, я и так залезу, — попыталась она отмахнуться.

— Потом от меня отбиваться станешь, сейчас надо быстрее. Вот ветка хорошая, здесь стой, держись крепче и молчи.

Дуня обхватила ствол. Сквозь листву внизу были видны только пепелище костра да палено, на котором еще совсем недавно она так блаженно-спокойненько сидела.

Юрко как белка ловко перескочил на соседний дуб, достал лук, приладил стрелу, подмигнул Дуняше. Он готовился к битве.

И тут раздались отчетливые мужские голоса. Люди приближались к поляне. Евдокия судорожно вцепилась в дерево, бросила взгляд на чернявого. Юрий нацелил стрелу куда-то вниз, он был сосредоточен и спокоен. Это немного успокоило и Дуню.

— Здесь они ночевали! Говорил же, правильно идем! — пролетел над поляной раскатистый мужской бас.

— Чего орешь, — шикнул сиплый голос откуда-то справа, — золу проверь.

Дуня увидела макушку в войлочном клобуке[32]. Мужчина склонился над кострищем.

— Горячо, только-что здесь были.

Сквозь листву замелькали люди. Много людей! Сосчитать не давали ветки.

— Эй, где он там, сюда веди? Брод у вас в какой стороне? — окликнул кого-то сиплый.

— На полудень вдоль ручья — самая ближняя дорога, два дня пути отсюда, — Евдокия с удивлением узнала дрожащий от страха голос Кривко.

— А ежели он к броду не пойдет? Хитер, ведь, лис, — пробасил войлочный клобук.

— Куда ему деваться? В Витебск они не сунутся, опасно, а плавает он как топор, а здесь глубоко везде. Глубоко же?

— Глубоко, глубоко, — поддакнул Кривко.

— Только к броду идти.

— С чего ты взял, что он плавать не умеет?

— А с того, — сиплый сел на березовую колоду, теперь его можно было рассмотреть. Это был муж лет тридцати, с вытянутым рубленным лицом, длинноносый, с жидкими русыми волосами и небольшой, такой же редкой бородкой клинышком. На довольно крепком теле красовалась богато расшитая свита, серебряное узорочье поблескивало в лучах восходящего над болотом солнышка.

— По весне через Которосль по мосту переезжали. Так у Юрки Половчанина конь взбрыкнул да его в реку скинул. Горыня Твердятич за волосы его еле живого вытащил.

— Так может броня на дно потянула?

— Без брони он был, а потом признался, мол, плавать невмоготу, воды боюсь.

На поляне раздался дружный смех. Евдокия с удивлением подняла голову на Юрия, у того от злости ходили желваки.

— Поганая кровь, очищающей водицы святой избегает, — философски изрек войлочный клобук.

— Одно не пойму, — продолжил сиплый, — зачем он бабу с собой потащил? Не похоже на него, да и идти медленнее будут. Нам-то, конечно, на руку, но все равно чудно.

— Красоты ее для, — вклинился Кривко, — баба красна больно.

— Красна, говоришь, — сиплый встал с колоды, — попробуем.

Опять неведомые люди засмеялись. От этого смеха у Евдокии все похолодело.

— К броду! — приказал сиплый. Вскоре и топот ног, и хруст веток, и сдавленные голоса смолкли в отдалении.

Евдокия с Юрием еще довольно долго молча простояли на ветвях. И только когда птицы, рассевшись в кронах, умиротворенно замолчали, чернявый махнул — слезать. Ноги затекли и плохо слушались хозяйку, руки по-прежнему тряслись от пережитого страха. Дуня с трудом спустилась на последнюю ветку, дальше было довольно высоко.

— Прыгай, я поймаю, — Юрко уже ждал внизу.

— Я сама, — попыталась отказаться девушка.

— Я сама, — попыталась отказаться девушка.

— Прыгай! — гаркнул на нее чернявый, и она тут же скатилась в его объятья. Он сразу поставил ее на траву. — Сама, сама, — передразнил Юрий, — сейчас сама через болото нас поведешь. К Десне сможешь вывести?

«Смогу ли?» С отцом они за ягодой не раз забредали в эти места, но то было с отцом. Батюшка уверенно вел, а Евдокия, не задумываясь, послушно брела следом, а теперь нужно вспомнить.

— Я попробую, — промямлила девушка.

— Да уж попробуй.

Юрко начал рубить тонкую березку:

— Прощупывать впереди слягой[33] станем, ежели тебя память подведет. На полуночь немного завернем, нам Витебск стороной обойти нужно, реку перейдем, а уж потом к Смоленску спустимся. Поняла?

— Да как же мы реку перейдем, коли ты плавать не умеешь?

— А ты умеешь? — хитро прищурился чернявый.

— Конечно, — с гордостью сказала Евдокия, — у нас в Корче все умеют.

— Вот ты меня и перетащишь.

— Да ты что? — испуганно отмахнулась Дуня. — Я тебя не выволоку, оба сгинем.

— Авось как-нибудь, — отмахнулся Юрий.

— Да как же это — как-нибудь? — обомлела Дуняша.

— С Божьей помощью. Все, вот тебе посох, пошли.

«Утонем, ох, утонем! — продолжала переживать Дуня. — Хотя лучше на дно пойти, чем к этим в лапы попасть». Это немного успокоило.

Весь день они пробирались сквозь топь. Местность Дуняша вспомнить так и не смогла, и не смогла, уж больно много времени прошло, да и не так часто они сюда забредали, только в неурожайные годы, когда из-за поздних заморозков навязывалось мало ягод, и вкруг Корчи всё спешно выбирали соседи. Но зато Евдокия хорошо чувствовала болото, знала его, по приметам безошибочно определяла, где топко, а где можно проскочить. Она вела спутника уверенно, почти не пользуясь слягой.

Уже под вечер они набрели на небольшое озерцо, обрамленное елями. В небе стали сгущаться тучи, запахло дождем.

— Здесь заночуем, — скинул мешок Юрий, — кущу[34] надо ставить, а то до нитки вымокнем.

Одна из елей заметно покосилась, обнажив из песчаной почвы корни. Там Юрко и начал прорубать, убирая лишнее, пещерку. Дунечка заделывала щели лапником. Вскоре нора была готова. В отдалении уже гремело. Поужинав, горе-путники уселись у озера в ожидании дождя. Ноги у Евдокии гудели, непривычные к такой долгой ходьбе, спину ломило от усталости.

— Кто эти люди? — осторожно спросила Дунечка.

Юрко, насупившись, молчал. Он, вообще, стал каким-то тихим, не похожим на недавнего балабола.

— Зачем они за нами гонятся? Ты им нужен али пояс ведовской? — продолжала допытываться Евдокия.

— Тебе то знать без надобности, — буркнул чернявый. — Не бойся, уведу я тебя от них.

— Как это без надобности?! — взвилась девушка. — Мне твой пояс проклятый всю жизнь сломал, а мне без надобности!

— Да пояс-то при чем? — Юрко лениво откинулся на траву.

— Как при чем?! Да все он проклятый! — Дуню прорвало. — Ведь у нас все хорошо было, как у Христа за пазухой за батюшкой жила, пока ты не появился! А как пояс это в руки взяла, беда за бедой стали приходить. Сначала отца деревом в лесу задавило, потом брат из дому сбежал, нас с бабкой в горе бросил. Да мы еще держались. А потом бабуля захворала, — Евдокия вытерла мокрые глаза, о Лукерье без слез она говорить не могла, — такая крепкая была, за месяц сгорела, на руках у меня померла. А братья двоюродные за старика меня отдали, а избу нашу себе захапали, и никто за меня сироту не заступился.

— Зачем старику-то молодуха, вдовиц что ли в округе не было?

— Рукодельем чтоб ему калиту набивала. Я ткала да вышивала, а он в Полоцк на торг возил.

— Да помню, я рубаху твою как память сберег, в коробе дома лежит, — Юрий неловко улыбнулся.

— А за мужем мне совсем жизни не стало. Невестка, змеюка, пела ему, мол, молодуха распутная то с тем словечком перемолвилась, то тому улыбалась, а муж ей верил, бил меня. Я уж под конец даже со старцами не здоровалась, мимо пробегала, чтобы она чего худого не углядела. А все пояс, я чую это, он беду нес. А теперь еще хуже, люди неведомые по болотам нас точно зверей диких загоняют. Тебя-то просто убьют, а надо мной еще и надругаются.

— Не будет этого, я не позволю!

— Да, что ты с такой толпой сделаешь?!

— Сделаю, — скрипнул зубами Юрий.

— Сказывай все!

— Ишь какая княгиня, покрикивает, — не удержался от шутки чернявый, — ладно, ладно глазищами сверкать, без тебя вон сверкает. Расскажу все. Про князя вашего Всеслава Чародея слыхивала?

— Как не слыхать? Жил прежде, говорят, волком мог оборачиваться.

— Ну, про волка то враки, а с ведунами якшался. Так вот, поймали его раз киевские князья братья Ярославичи да посадили в поруб[35] со стенами крепкими, не выбраться. Загрустили в Полоцке, больно люб был им князь-чародей. И тогда ведуньи в лесах Полесских соткали пояс чудесный да заговорили его волхованием.

— Неужто этот самый? — с волнением перебила Дуняша.

— Его. Верные люди передали пояс Всеславу в поруб. Одел он его, и чудо свершилось: киевляне замятню[36] устроили, своим князьям путь указали[37], а Всеслава князем в Киеве посадили. Потому как пояс чародейский князю, надевшему его, дает власть и удачу. Вот как. Только Всеслава душа в родные места просилась, ему Киев златоверхий был без надобности. Сел он на коня и сбежал в Полоцк.

— А киевляне без князя-то как? — Дуняша заслушалась складную басню[38].

— Пришлось опять Ярославичей звать.

— А князь Всеслав что ж?

— Снял пояс да в короб припрятал. Потому как ему ни власти, ни славы в чужих краях не надо было, о своем граде он радел. И сыновьям своим наказал, мол, пусть лежит, покуда беда на Полоцк не придет, чужой земли не ищите. Так кушак и лежал тихохонько, покуда нашему князю не понадобился, и отправил он нас разведать — есть такой колдовской пояс али нет.

— А вашему пояс поганый зачем?

— Да есть нужда, — Юрко встал и по-мальчишески закинул палку на середину озера. — Княже мой Константине — старший сын великого князя Владимирского Всеволода Юрьевича. Про князя Большое Гнездо слыхала?

— Нет, — честно призналась Евдокия.

— Где уж тебе про… Ну, да не важно. Князь мой в Ростове сидел, люб ему город сей. У нас хорошо, — Юрко мечтательно улыбнулся, — так вот, великий князь Всеволод занемог, призвал своего сына Константина во Владимир и говорит: «Помру, тебе стольный град, а меньшому Юрию отдай Ростов». Опечалился мой князь, как родной город брату уступить? И стал он просить у отца и Владимир, и Ростов, а Юрий пусть Суздаль забирает.

— Так то ж не правильно — брата обижать.

— Много ты понимаешь. Все правильно он делал. Земля русская раздралась, враги со всех сторон клюют, сами князья глотки друг другу грызут, людей безвинных губят, покоя нигде нет. Кто простой люд защитить сможет, раздоры унять? Только сильный князь. У старшего все в руках должно быть, чтобы меньшие в смирении голову склоняли, да край процветал. Поняла?

— Поняла, — смутилась Дуня, — только, ведь, как против воли отца идти?

— Вот, тут и нашептали моему князю — достань пояс ведовской, одень да отца уговори. Он грамоту духовную на тебя составит, да все в руках твоих будет. Нас и послали к Полоцку.

Юрко замолчал.

— А дальше?

Начали срываться первые крупные капли.

— Дождь. В кущу пошли, там доскажу.

В пещерке было тесно, Дуня жалась к стеночке, чтобы не касаться чернявого.

— А дальше что? — напомнила она.

— А дальше, — Юрий весело подмигнул, — оделся я девкой красной, нацепил поневу, бусы в два ряда, обручья, да холопкой в княжий терем в услужение пошел. Князь на меня запал, волочиться стал, все норовил где-нибудь в углу зажать, целоваться лез.

— Ой, а ты?

— А что я? Двинул ему промеж ног сапогом, в короб залез, пояс схватил, да и был таков.

— Нешто с князем-то можно так? И что же, никто не догадался, что ты не девка? У девки ведь коса должна быть.

— От кобылы своей хвост отрезал. У нее цветом как раз, как у тебя косы.

Дуня удивленно хлопала ресницами:

— В бабьей одеже ходить — это ведь грех.

— На исповеди отмаливал.

Юрий вгляделся в растерянное лицо Дуняши, а потом громко расхохотался.

— Дунь, ты что поверила? Поверила?! — его накрыла новая волна смеха, он начал утирать выступившие на глаза слезы.

Евдокия обиженно отвернулась.

— Да ладно, не дуйся. Пошутил я, — он приобнял ее за плечи, разворачивая к себе. — Я уж в тринадцать выше любой из баб был, какая из меня девка. Гостями обрядились, на торг пришли, стали присматриваться, — продолжил Юрко уже серьезно, — ходит баба одна, одетая ладно, да алчным взором все жемчуга заморские разглядывает, а покупать не покупает. Стоян и послал меня проследить, куда пойдет. Она к терему княжьему поворотила. Разузнали мы осторожненько про нее — холопка самой княгини. Стоян с лица пригожим был, подловил ее, стал подарочки дорогие дарить, жемчуга эти проклятые. А потом и предложил, мол, больше дадим, коли от князя одну безделицу нам вынесешь. Она сначала испугалась сильно, отказывалась. Да Стоян умел убеждать. Вынесла она нам пояс. Мы ей заплатили, как обещано, да в обратный путь. Дорогой нас нагнали. Бой завязался. Стоян мне пояс сунул и велел бежать, а они все полегли. Меня тоже ранили, как утекал. Я на полуночь круг дал, чтобы от погони уйти, коня загнал, на тебя вышел. Так вот.

Юрий замолчал.

— А что ты так долго за поясом не возвращался, я уж думала — и не явишься?

— Передумал мой князь, смирился, в Ростове остался, а меньшому Владимир отдал.

— Так у вас град хорош, что и от великого княжения отступиться можно?

— Можно. Только недавно сородничек объявился — Мстислав[39] и давай нашего князя обольщать за княжение Владимирское побороться.

— А этому Мстиславу какой прибыток?

— Вместе хотят: Константин град Владимир у брата Юрия Всеволодовича отобрать, а Мстислав от Новгорода меньшого Ярослава Всеволодовича отвратить, зятя своего непутевого выгнать. Брат на братьев, тесть на зятя, так вот. Против братьев родных наш князь идет, пояс на удачу ох как надобен.

— Недоброе твой князь задумал, нешто можно руку на братьев подымать.

— Он старейший, его место на столе Владимирском. А правильно, не правильно — то не нам судить.

Повисла тишина. Юрий подставил руки под льющий плотной стеной дождь, умылся, обтерся рукавом.

— А холопка эта, та, что пояс вынесла, с вами не просилась? — тихо спросила Дуняша.

Теперь Юрко отвел взгляд.

— Просилась.

— А вы не взяли?

— Обузу брать не хотели, нам удирать надо было.

— А ведь она Стояна твоего любила, — вздохнула Дуняша.

— Серебро она любила. Нельзя иудиных дочек к себе приближать, кто раз предал, снова предаст.

— А меня ты тоже бросишь, — голос дрогнул.

— Нет, конечно. Ты здесь причем? Ты другая, — Юрко улыбнулся.

Его глаза в полумраке казались совсем черными, искрящимися, они обжигали Евдокию, ласкали, манили, затягивали в свой омут. Он желал ее. «А-я-яй! Берегись!» — нашептывал внутренний голос. Стало душно.

— Не надо, — еле слышно прошептала Дуня.

— Чего не надо-то? — усмехнулся Юрий и, отвернувшись, улегся спать.

Теперь Евдокию накрыла волна разочарования. «Да, что же такое? Смотрит — плохо, отвернулся — так и еще хуже. Быстрей бы до Смоленска добраться». Дуня легла на живот, подперев кулаками подбородок, взгляд блуждал по озеру, вспученному косым ливнем. Становилось все темнее и темнее. «Ох, стыдно, навыдумывала там себе чего-то, а он просто так улыбался, да никаких и мыслей у него дурных не было. Или были? А очи у него для меня опасные, ох, опасные, да тонуть-то в них нельзя!»

Над озером сверкнула игла молнии и Евдокия увидела… тень. Дуня напрягла глаза, пытаясь вглядеться в ночь. Наверное, почудилось? Нет, темное пятно двигалось вдоль берега. Это нечто пришло с болот, с той же стороны, откуда под вечер вышли беглецы. Надо разбудить Юрко, но девушка как зачарованная продолжала следить за надвигающейся угрозой. Кто это? Может медведь? Учует ли он запах сквозь струи дождя? Дуняша уже протянула руку, тряхнуть чернявого, и тут новая вспышка молнии рассекла небо. Это человек! Большой, ссутулившийся человек. Дуня не узнала, скорее почувствовала знакомый облик. Она знает того, кто подобно гончему псу идет за ней по следу! Страх навалился и сдавил горло, скрутил жертву по рукам и ногам. Евдокия не могла ни закричать, ни пошевелиться, она только с диким отчаяньем смотрела, как бредет эта ужасная тень из прошлого, тень, которую, как она думала, уже не встретит никогда. Огромный человек подошел к кромке воды там, где недавно сидели Юрко и Дуняша, склонился совсем низко, словно, что-то вынюхивал, выпрямился и посмотрел прямо в сторону пещерки. Дуня упала на землю, стараясь распластаться, слиться с ней. Дождь с двойной яростью начал хлестать по озерной глади, но черная тень, не замечая ливня, продолжала стоять неподвижно. «Он не видит меня! Не видит!» Девушка сжала на груди нательный крест, зашептав про себя молитву Пресвятой Богородице. Человек развернулся и побрел дальше вдоль озера. Вскоре черное пятно скрылось за камышами.

Дуня медленно поднялась, ее бил озноб.

— Эй, ты чего опять не спишь? — окликнул ее Юрко. — Не бойся, не стану я к тебе приставать.

— Там муж был! — трясущейся рукой указала она на берег.

— Какой муж? — не понял чернявый, но уже схватился за меч.

— Мой муж, — с трудом выдавила Евдокия.

— Покойник? — с подозрением посмотрел на нее Юрий.

— Он, точно тебе говорю, это он был! Я знала, что он упырь, всегда знала. Надо было кол в него осиновый вбить. Ведь он почувствовал, почувствовал! Я сама еще не поняла, а уж он почувствовал! Наказать меня хочет! — Дуню била истерика.

— Стой, стой, стой, — Юрко с силой тряхнул ее за плечи, — давай с начала. Где видела да как?

— Вон там он появился, по следу нашему брел.

— Один брел?

— Да.

— Дальше что?

— Прошел берегом, постоял вот здесь, где мы сидели, а потом я молитву зашептала, и он сгинул.

— Куда сгинул?

— Туда, в камыши.

Юрий развязал мешок, вытряхнул из него мятлю[40], набросил на плечи:

— Я пойду — гляну.

— Нет! Не ходи! — Дуня повисла на нем. — Не ходи!

— Вот тебе складень[41] матери моей, растворяй и молись, ни один упырь не подступится, — в руку Евдокии лег небольшой, на ощупь резной предмет, — а мне нужно глянуть.

— Не уходи! — сжимая иконы, взмолилась Дуняша.

— В монастырь собралась, а в силу образа Божьего не веришь!

— Я за тебя боюсь, возьми складень с собой!

— Оставь, я мертвых не боюсь. Живых надо бояться. Вот тебе еще топор, если что — кричи.

И Юрко выбежал под дождь. Большим котом он прошмыгнул к камышам и пропал из виду. Дуня осталась ждать. Она раскрыла складень и начала неистово молиться: «Господи, спаси его! Пресвятая Богородица Заступница, помоги ему! Николай Угодник отведи беду! Святая и Преблаженная мученица Христова Параскева обереги». Много-много раз она повторяла шепотом одни и те же слова, а глаза все тревожно следили за камышами.

Вдруг откуда-то сбоку вынырнул Юрий.

— Почудилось тебе, нет там никого.

— Был, точно тебе говорю!

— Не тревожься, Дуняша, — очень ласково пропел чернявый и погладил ее по плечу, — я хорошо посмотрел, померещилось тебе. Перетряслась из-за погони, устала. Этакое-то пережили, и не такое почудится. Верно?

— Наверно, — совсем уж неуверенно прошептала Дуня.

— Вот и славно. Спать давай.

Евдокия легла, устало прикрыв глаза.

— Слушай, Дуняха, а я чего-то не понял, из-за чего за тобой покойничек гонится? Чего ты ему там плохого сделала, чего он прознал?

Хорошо, что темно, и чернявый не видит, как густо покраснели щеки.

— То я так, с испугу наговорила.

— А я еще подумал: идет вдова, смиренная, в монастырь за упокой души супружника своего молиться, с чего бы ему осерчать? Наоборот, подталкивать должен, мол, иди — отмаливай грехи мои.

— Сам сказал — спать, а все болтаешь, — попыталась Дуня остановить насмешки.

— Да любопытно же, какие там мысли у вдовицы смиренной, что аж покойнички из могил выскакивают. А Дунь? Спишь? Ну, ладно, спи. Ты мне тоже нравишься, аж зубы сводит.

Дуняшу обнимал сон.