Глава 16
I won't deny your lack of compassion
Pain is all you know
Even a life turn of a fire
Shouldn't burn alone
Сидя в уютном ресторанчике за столиком у окна, я разглядывал отремонтированную дорогу внизу и недоумевал — вот нафига здесь поставили круг?
То есть, раньше на развязке были светофоры. Вполне удобно, правда по вечерам скапливались пробки, но не смертельные.
Теперь же затор из автомобилей всех мастей стал, похоже, постоянным спутником этого места. За последние полчаса я не увидел ещё ни одной машины, что проехала бы тут свободно. Мысленно сделав заметку избегать эту часть Лиивалайя, я повернул голову и взглянул на своего старого приятеля.
— Так странно, — произношу я, — Вроде бы и город тот же, и люди, а всё другое.
— Мда, Глеб, — Илья передёрнулся, и отхлебнул вина, — То есть, я рад, что ты наконец — то объявился, но блин… Не помнить, что с тобой происходило два года?
— Если верить словам Лики и этого… — я запнулся, припоминая имя мозгоправа, — Георга, то я вообще не помнил своего прошлого. Ни родителей, ни друзей, ничего. Бред какой — то.
— Но теперь — то помнишь?
— Помню, конечно. Это и странно. Я чувствую себя так, как обычно, словно просто… Уснул ночью — проснулся утром и начался новый день, ничем не примечательный, — вздохнув, я потянулся к чайнику и плеснул в чашку на самое донышко, — Но, когда я выхожу на улицу, я не узнаю и половины того, что видел собственными глазами ещё вчера. Дороги, — я кивнул в сторону окна, — Вывески, рекламы. Новые магазины, в которых, оказывается, уже есть мои ювелирные салоны, а я даже не помню, как их открывал.
— Звучит неважно.
— Не то слово, — я отсалютовал своей чашкой и сделал глоток, чуть поморщившись от горечи, — Немного раздражает, если честно. Особенно то, как смотрит на меня Анжела — словно что — то знает, но не хочет рассказывать.
— Что думаешь делать с женитьбой? — Илья откинулся на диванчике и чуть прищурился.
Я, молча, пожал плечами.
— А ты, что сделал бы?
Он ухмыльнулся и постучал кончиками пальцев по поверхности стола, а затем наклонился вперёд, вытянув руки. Стол немного качнуло от этого движения и крышка на заварнике звонко стукнула.
— Ну, в народе наш с тобой возраст называют либо идеальным для первого брака, либо для первого развода, так что… — улыбнувшись и подмигнул мне, — Она, кажется, была с тобой всё это время и много вытерпела. Как минимум, ты можешь ей доверять, ведь так?
У меня перед глазами мгновенно всплыл образ из той ночи, когда я застукал Стаса и Лику вместе. Пришлось откашляться и поправить ворот рубашки — стало невыносимо жарко.
— Глеб? — послышался сбоку тонкий голосок.
Мы с Илюхой одновременно повернули головы. У столика стояла миниатюрная брюнетка в слишком коротком платье для дневного времени суток. Стояла и широко улыбалась, глядя на меня.
— Привет, — выпалила она, — Можно присесть?
— А ты кто вообще? — брякнул я удивлённо.
Она замолчала и приоткрыла рот, щедро намазанный помадой, а потом резко сжала губы и её лицо пошло пятнами.
— Козёл, — каркнула она, развернулась на каблуках с жутким визгом металлических набоек по полу, и быстро пошла прочь.
— Во дела, — промычал Илья, — Ты её знаешь?
— Вообще — то нет. Но она, похоже, знает меня. Блин, мне это не нравится, — я потёр лицо ладонями и глубоко вздохнул, — Я, похоже, перетрахал полгорода за эти два года, а теперь ни сном, ни духом. На меня некоторые бабы так смотрят, словно я им алименты задолжал или пожизненное содержание.
— На тебя это непохоже. Совсем, — Илья рассмеялся, — Альтерэго Глеба оказался мегапихарем.
— Заткнись, — простонал я, закрыв глаза.
— Ты лишился невинности, друг, — продолжил глумиться Илья, — Поздравляю.
— Если я этого не помню, значит этого не было, — покачав головой, я вытащил вибрирующий мобильник из кармана и посмотрел на мигающий значок электронной почты.
Судя по всему, сообщение от какой — то маклерской фирмы. Быстро пробежав глазами, я нахмурился.
— Странно, — вырвалось у меня, — Некто Пилле сообщает мне, что я задерживаю выплату за аренду квартиры на Тартусском шоссе, — из меня вырвался очередной разочарованный вздох, — Судя по всему, я ещё и снимал квартиру. Блеск.
— А ключей не находил?
— Нет вроде. Правда, я и не искал ничего толком. Может в машине есть?
— Давай поищем и посмотрим, что за квартира. Вдруг найдём что — нибудь?
— Ага. Гору использованных презервативов или ещё чего похуже, — пробормотал я, — Может я сторчался? Или проигрался в казино?
— Да брось ты, я думаю, что тебе бы уже об этом доложили. Пошли, поиграем в детективов на старости лет, — он поднялся на ноги и бросил на стол десятку.
Я последовал его примеру.
Ключи, предположительно от квартиры, были найдены в бардачке среди горы чеков. Пока я ехал по адресу, указанному в сообщении, Илюха перебирал бумажки и озвучивал суммы, которые я просаживал в барах и отелях вслух, гогоча, как баклан.
— Может, я просто ночевал в гостиницах, — попытался оправдаться я, — Это ничего не значит.
— Ну — ну, Глебушка, — продолжил смеяться он, — В Радиссоне тебя должны знать в лицо. Зайди туда на досуге и спроси, один ты приходил или нет. Ты там постоянным клиентом был, можешь даже скидку выклянчить. На будущее.
Закатив глаза, я наконец — то добрался до Fahle maja — бывший целлюлозный завод, который несколько лет назад перестроили под многоэтажку. Поглядел на стеклянные окна, прислушиваясь к внутренним ощущениям — ни — че — го. Пустота, полная пустота.
Пока поднимались на лифте и искали нужную квартиру, я без остановки озирался по сторонам, ища хоть какие — то отголоски воспоминаний. И опять полный ноль.
Квартира оказалась… Нетипичной. Без мебели, только большой матрас у окна, кухня и сантехника. Не думаю, что я стал бы снимать подобное жильё, если бы не только…
— Глеб, — Илья уже вовсю исследовал кухню, — Похоже, ты жил не один.
Он вынес кружку, в которой на дне плескался уже заплесневевший кофе, но не это привлекло его внимание. След от светло — розовой губной помады по краю керамики.
Всунув найденный предмет мне в руки, он удалился, а я посмотрел на него с абсолютно пустой головой. Чьи — то розовые губы касались этой чашки — и что? Даже цвет помады не вызывает никаких ассоциаций. Я стёр большим пальцем пятно и помыл кружку, поставив её у раковины.
Бред, сюрреалистичный берд.
— Глеб, тут помада, — Крикнул Илья из ванной, — И отпечатки ладоней в душевой. Определённо, — он высунул голову и улыбнулся, — Ты жил не один.
— Может, она просто приходила на ночь или что — то типа того.
— Может и так, — пожав плечами, Илюха снова скрылся в ванной, а затем вышел оттуда и оглядел комнату, — Сирень.
Я проследил за его взглядом и нашёл букет осыпавшихся цветов в стеклянной банке на полу.
— Я терпеть не могу сирень. Голова от запаха болит, — поморщился я, — И кофе. Судя по всему, я пил кофе, но я его на дух не переношу.
Чёрт… Может, я правда сошёл с ума? И это что — то вроде раздвоения личности?
— Здесь мои старые эскизы, — я кивнул на барную стойку на кухне, — И отчёты.
— Наверное, ты проверял дела. Ну что, глухо? Ничего не вспомнил?
Оглядевшись, я подхватил листки бумаги со стола и ещё раз внимательно осмотрел квартиру.
— Нет. Ничего.
— Может, стоит съездить в гостиницу?
— И что они мне скажут? — фыркнул я, — Ну ходил я туда, ясно, что не один. А толку?
Ответить Илья не успел, потому что из кармана моих брюк раздались трели мобильника. Я вытащил трубку и покрутил её в руке, гадая — стоит отвечать или нет.
В итоге я сдался:
— Да.
— Глеб, ты где? — голос Анжелы был напряжённым, и от этого, раздражал ещё больше.
— Я с Ильёй встретился, — я покосился на друга, который продолжал разглядывать квартиру с нескрываемым любопытством, — Скоро буду.
— Хорошо. Я жду тебя дома, на ужин.
— Угу, — промычал я, сбрасывая вызов.
— Лика? — уточнил Илюха, скалясь, когда я положил трубку.
— Да.
— Что будешь делать?
— Не знаю, — я вздохнул и подошёл к панорамному окну, разглядывая вид за стеклом.
Такой знакомый город, но всё в нём стало чужим. Знакомо — незнакомым.
Парадокс.
— Ладно, — я развернулся, — Здесь больше делать нечего.
— Хочешь совет?
— Валяй.
— Не расторгай договор аренды, — Илья задумчиво взглянул на меня и быстро добавил, — Вдруг пригодится.
Смотря в окно, как мой друг превратился в крошечную точку, двигающуюся по переулку, я еще раз вздохнул и оглядел квартиру. Затем подхватил ключи и спустился вниз, на парковку. Подумав пару минут под тихо гудящий в салоне кондиционер, я завел мотор и поехал туда, где по определению должен был чувствовать себя лучше. Или хотя бы близко к тому.
Лика встретила на пороге, кутаясь в вязаную шаль, что принадлежала моей матери. Я взглянул на неё, отмечая про себя точёные черты лица — удивительно, как из пухлощёкой девочки с вечным румянцем и веснушками на щеках выросла такая красивая девушка. «Порода» — обычно говорят про таких. Я породы в ней не видел никогда, напротив, для меня она остаётся простой, как пять копеек — все эмоции написаны на лице, даже когда Анжела молчит.
Наверное, поэтому я настолько доверял ей — ведь если лжёт, сразу видно по глазам и прикусанной нижней губе. А ещё, у неё есть эта дурацкая привычка теребить золотую серёжку в ухе, когда нервничает. Вот и сейчас — теребит.
Нервничает.
— Привет, — она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щёку.
— Привет, — щёку я подставил и тут же отстранился, самым наглым образом игнорируя банальный жест вежливости.
Ни к чему.
Я ведь не простил. Ну не могу я перебороть в себе отвращение, что испытываю каждый раз, как она проходит в нижнем белье мимо меня после душа. Всегда красивом нижнем белье, соблазнительном — такое надевают, чтобы привлечь внимание. У меня же внутри ничего, кроме брезгливости.
Понимаю, что глупо — два года прошло. Понимаю, что нечестно — держать её рядом и делать вид, что всё в порядке. Понимаю, что тварь неблагодарная — она столько терпела мои выходки и загулы, а я…
Не могу.
Вчера ночью она стояла у кровати с широко распахнутыми глазами и медленно стягивала тонкие бретельки полупрозрачного пеньюара по плечам, а у меня даже член не дёрнулся. Вообще — ноль эмоций. Я поначалу даже испугался — уж не стал ли импотентом, но нет — не стал, просмотр видеороликов любопытного содержания показал, что с моим аппаратом всё в порядке.
Дело в ней. Или в моей голове. Я не знаю.
Поужинав, я вызвался убрать со стола, а затем поднялся в кабинет и прямо на полу разложил бумаги, которые нашёл в той квартире. Да, мои старые эскизы — даже кольцо с подписью. Но для чего я их приволок туда? Пытался вспомнить? Или просто показывал кому — то?
И кому?
Невольно усмехнулся — Георг говорил, что два года — срок небольшой. Однако, загадок эти два года оставили столько, что на всю жизнь хватит.
И почему — то не покидает ощущение, что я упускаю что — то. Что — то важное для меня. Что — то, что имело ценность.
Но что? Слишком много вопросов оставил этот «небольшой срок».
***
— Это твои рисунки? — спрашивает женский голос.
Он кажется мне знакомым, но на самом деле я впервые его слышу.
— Красиво, — добавляет она.
Что — то промычав я вижу собственные руки и листки бумаги перед собой. Эскизы. Стол завален эскизами, некоторые из них уже изрядно потрёпаны и испачканы кругами от кружки. Даты, даты, даты — история. Моей семьи, моей жизни.
Эти серёжки отец сделал для матери. Я помогал ему продумывать каждую деталь, подбирал огранку для камней — мы остановились на «принцессе» и хризолите редкого холодного оттенка. Я помню, что он отлично подчёркивал её глаза. Мне тогда было около восемнадцати, или двадцати — я только учился, наблюдая за тем, как папа создаёт украшения со стороны. Но не в этот раз. У мамы юбилей и мы с отцом впервые работали вместе. Серьги назывались просто: «Аврора». Он учил меня никогда не искать сложных названий изделиям, а давать им имена тех, для кого они созданы.
А почему я это помню?
— Ты больше не рисуешь? — продолжает девушка, обхватывая мои плечи руками.
От этого жеста я вздрагиваю, но она словно не замечает. Тёплый поцелуй в шею, а затем её подбородок ложится на моё плечо.
— Ты боишься, — с улыбкой произносит она.
Я не вижу её лица, но почему — то уверен, что она улыбается.
— Ты боишься, что у тебя не получится рисовать, Глеб. Но ты даже не пробовал.
Картинка меняется, в моих пальцах карандаш. Я рисую, правда рисую, словно впервые в жизни. Это — колье. Широкое, но оно не должно быть массивным. Я пытаюсь нарисовать цветы, какие — то цветы — крошечные, с четырьмя лепестками. Думаю, что для него нужно будет использовать крошку, а не камни — что — то нежно — фиолетовое или голубое. Подойдёт топаз. Топазы подходят карим глазам.
Почему именно карим?
Моя рука двигается над бумагой, пока я вывожу каждый штрих. Когда я заканчиваю, я остаюсь доволен своей работой — оно получилось великолепным. Лёгким, невесомым — словно две ветки сирени.
Сирень?
— Глеб, пойдём спать.
Касание руки к моему плечу. Я пытаюсь разглядеть её лицо, а оно как в тумане — размыто. Но я чувствую, что я знаю её. Её прикосновения не отталкивают, вкус её губ кажется знакомым.
— Тебе нравится? — спрашиваю я, показывая рисунок.
— Очень красиво, — отвечает она, и я опять уверен, что она улыбается.
Я снова беру карандаш и вывожу дату в левом нижнем углу рисунка.
30 мая 2015.
Затем я даю название эскизу.
Я вижу, что пишу имя. Но я не могу его прочитать. Буквы словно пляшут.
А, б, с, и…
Не понимаю.
Пытаюсь сосредоточиться, но…
— Как тебя зовут? — говорю я.
Но рядом никого нет.
Тишина.
Темнота.
Я остался один с листком бумаги в руке.
Кто же она?
Из окна льётся голубоватый свет, тонкая тюль шевелится потоком тёплого воздуха. От этого движения на потолке появились причудливые узоры, заставляя меня хмурить брови и гадать — эти сны связаны с воспоминаниями или просто причуды моего больного разума?
Спрыгнув с кровати, я размял затёкшие мышцы. Натягиваю спортивные штаны и подхожу к комоду, чтобы взять чистую футболку.
— Глеб? — сонный голос Анжелы нарушает тишину.
Вздрогнув, я открываю ящик, теперь уже не заботясь о том, разбужу я её или нет.
— Глеб, почему ты не спишь? — мольба в голосе, перекрываемая лёгким раздражением — противоречивое сочетание.
— Не уснуть. Я пойду, прогуляюсь.
— Глеб! — её голос начинает дрожать, — В чём опять дело?
— Лика, — закатив глаза, я натягиваю футболку и поворачиваюсь лицом к кровати, на которой восседает раскрасневшаяся Анжела, — Что ты хочешь от меня услышать? Я просто не могу уснуть и хочу пойти на свежий воздух.
— Почему ты так со мной поступаешь? — шипит она, — Мы с тобой жили два года нормально. Да, были трудности, но…
— Нормально? — теперь я повышаю голос, — Ты считаешь нормальным просто ждать меня, пока я занимаюсь хрен поймёт чем? Ждать, пока я, как ты то сказала — оторвусь? Ты считаешь, что два года у нас была нормальная жизнь?
— Тебе было тяжело, и я поддерживала тебя!
— Ты считаешь это поддержкой? — я скрещиваю руки на груди и одариваю её задумчивым взглядом, — Сидеть здесь, на всём готовом и делать вид, что всё отлично — это ты считаешь поддержкой? Сделать вид, что ничего не было — это, по — твоему, поддержка? Ответь честно — ты поддерживала меня, — я произношу слово «поддерживала» с иронией, пропитываю его ядом, но я хочу знать, — Потому что любишь; или потому что я так выгодно для тебя забыл, как мой лучший друг совал член в тебя, и ты получала от этого удовольствие?
— Я… Я… Я извинилась! — вопит она.
— Я думаю, что на тот момент мне было ни холодно, ни жарко от твоих извинений, — пожимаю плечами и продолжаю буравить её взглядом, — Я же ничего не помнил. Это удобно, чёрт возьми. Можно начать жизнь с чистого листа сыграв роль порядочной женщины.
— Я — не шлюха!
— Конечно, нет. Ты просто оступилась, с кем не бывает. Или я опять сделал что — то не так, — хмыкнул я, — А твои родители знают о твоём грехопадении?
Анжела замолкает, тяжело дыша. Я ухмыляюсь.
— Что ты им сказала, Лика? Что я попал в аварию и потерял память? Ты опустила все подробности, да?
— Они не должны знать, — она мотает головой из стороны в сторону, — Отец… У него сердце…
— Конечно, у него сердце. Единственная дочь не оправдала надежд. Слияние двух семей, общий бизнес… И всё то пошло под откос из — за твоей слабости на передок. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я женился на тебе, сделав вид, что ничего не было?
Тишина.
— Ты хочешь, чтобы я сыграл роль твоего мужа; появлялся на всех светских тусовках с тобой под руку, как раньше, изображая вселенскую любовь и обожание?
Тишина.
— Этим я и занимался последние два года, да?
Ответом мне снова становится молчание.
— Как ты думаешь, я могу это сделать сейчас? — я отворачиваюсь и смотрю в окно на свежестриженный газон и кустарники, которые в ночном свете кажутся зловещими тенями, — Когда я помню. Когда я вижу это перед глазами.
Ти — ши — на.
— Лика, ты не оправдала и моих ожиданий тоже. И я не хочу с этим мириться. Ты была у меня первой. Я был у тебя первым. Но не единственным.
— Я тоже была у тебя не единственной! — вопит она, — Думаешь, мне не передавали, как ты развлекался все эти два года? Как ты снимал потаскух и…
Вот тут я не выдержал и разразился смехом. Нахохотавшись от души, я снова взглянул на неё, на этот раз с жалостью.
— И я должен чувствовать — что? Вину? За то, что не был собой?
— А может быть ты всё помнил и просто мстил! — Лика подошла ко мне, уставив обвинительный перст в мою грудь, — Хотел ужалить побольнее, видя, что я мучаюсь!
— А ты мучилась? — чистый, неразбавленный сарказм вырывается из моего горла.
Я улыбаюсь, глядя, как она пытается переложить ответственность на меня. Это на самом деле смешно.
Но так было всегда, сколько я себя помню. Лика упала с велосипеда — виноват Глеб, не показал, как пользоваться тормозом. Лика поранила пальчик — Глеб старше и должен был сам нарезать яблоко. Лика выросла и стала изгоем в школе — Глеб не поддержал её заносчивость. Лика получила аттестат с одной четвёркой по физкультуре — Глеб не помог подтянуть норматив. Лику не взяли в художественную академию — Глеб мог бы замолвить словечко.
Лике было больно в первый раз — Глеб был слишком грубым. Лика залетела и пришлось делать аборт — Глеб не позаботился о контрацепции.
Почему я вообще был с ней? Потому что — удобно? Потому что я чувствовал себя виноватым? Потому что я её знал, знал все её слабости? Знал, что несмотря на избалованность, она никогда не предаст?
Но ведь предала.
— Я не буду мириться, — повторяю я, — Не собираюсь. Даже в мыслях нет.
С этими словами, я отступаю на шаг и выхожу из спальни. Спускаюсь вниз по лестнице и громко хлопаю дверью. У гаража стоит моя машина, не думая запрыгиваю внутрь и срываюсь с места.
Еду, под громко орущую музыку, открыв окно и вдыхая ветер, гуляющий в салоне авто. На подъезде в город останавливаюсь на заправке и беру стаканчик чёрного кофе. Морщась пью ровно до половины, а потом выливаю терпкий напиток прямо на асфальт.
В бардачке по — прежнему лежат ключи от съёмной квартиры — я последовал совету Ильи и не стал расторгать аренду. Куча бумажек — чеки. Я перебираю их, ухмыляясь и гадая — получал ли я удовольствие от такой жизни? Ночные клубы, алкоголь, секс… Это на меня не похоже.
Я был домашним мальчиком — и этим всё сказано. В детстве носил брекеты и очки, занимался плаванием. Зубрил точные науки, учился на отлично. Годам к четырнадцати вытянулся в росте и плечах, тогда же мать впервые сменила мои страшненькие оккуляры в широкой роговой оправе на контактные линзы. Брекеты тоже убрали, и улыбка стала идеальной. Тогда же появились друзья, увлечения помимо школы и бассейна.
Наши с Ликой отцы учились вместе, вместе открывали бизнес — сначала это была мастерская, потом — первый ювелирный салон, затем — сеть. К двадцати годам я стал сыном одного из самых богатых людей Эстонии. Она — тоже.
Я помню одно из тех старых семейных видео, которые снимали на чёрно — белую плёнку. Пухлая девочка с косичками и мальчик — ей два года, ему четыре. Они играются в песочнице, а голос оператора за кадром смеётся и произносит: «Мы ещё погуляем на их свадьбе». Тот смех сливается с другими голосами, одна шутка перебивает следующую…
Мальчик отрывается от пластикового ведёрка — цвет на плёнке серый, но я помню, что оно было зелёным — и хмурится, глядя в камеру. Потом смотрит на девочку и улыбается ей, помогая вылепить куличик из песка. Он разваливается, девочка шлёпает ручкой по непонятной фигуре и начинает плакать. Мальчик утешает её, размазывая слёзы по красным щекам, а затем они вместе уходят из песочницы, оставив игрушки одинокими и забытыми, никому не нужными.
Кадр всплывает так отчётливо, что я не могу сдержать усмешку. Я ведь всегда был рядом — чего ей не хватало? Поддерживал, старался приободрить. Писал за неё рефераты и делал домашние задания. Дрался в школе, а потом неделями замазывал фингалы маминым тональником и терпел насмешки одноклассников — как я уже сказал, до четырнадцати я был хлюпиком. Появлялся на её встречах с одногруппниками, игнорируя свои — ей всегда было страшно идти одной.
Всё, что я хотел от неё — это верности. Ответной поддержки, я хотел, чтобы она была той самой нитью, что держит меня в этом мире.
Но, даже когда мои родители погибли в авиакатастрофе четыре года назад, возвращаясь из отпуска, всё, что она могла сказать:
— Глеб, ты должен быть сильным. Ты же мужчина.
Вот так просто.
Ключи звякнули в моей руке, когда я поднял ее, чтобы потереть лицо, и у меня в голое что-то щелкнуло. Я развернул машину и поехал прямиком в центр, на Тартусское, туда, где была то ли моя, то ли чья-то еще квартира.