Глава 19
These four lonely walls have changed
The way I feel, the way I feel
I'm standing still
Изнутри
Я всегда любила простую арифметику. Считать числа, или отмерять обратный отсчёт до какого — то события. Это отвлекает и наводит порядок в мыслях. Я считала, сколько себя помню. Ступеньки, квадратные плитки пола, количество разноцветных леденцов на столе в кабинете педиатра.
Цветы, которые дарили маме. Их всегда было много — не меньше двадцати штук. В основном розы — огромные букеты роз всевозможных оттенков. Лепестки на этих цветах — от восьми до двадцати — тридцати, в зависимости от сорта. У белых, кстати, лепестков всегда больше.
Сейчас я считала дни.
Тридцать два дня.
Тридцать два дня и двадцать часов, если быть точной. Именно тридцать два дня и двадцать часов назад я почувствовала, что, возможно, в моей жизни появился тоненький лучик надежды. Что, может быть, ещё получится. Что ещё не всё потеряно.
«Мы ничего не можем сделать» — прозвучало, как приговор.
Мне хотелось крикнуть врачу, завопить во всё горло: «Ну вот же деньги! Знали бы вы, как низко пришлось опуститься, чтобы…».
Но я промолчала.
«Мы ничего не можем сделать. Процесс уже необратим, огромное количество метастаз и… Мы можем только облегчить страдания пациента. Мне очень жаль».
В переводе это значит: «Мы можем давать только обезболивающие». Ну, хоть и на том спасибо.
Сидя в холодной палате, я глажу худую, морщинистую руку, поражаясь, как сильно стали выпирать вены, костяшки и хрящи — ведь ещё недавно она была… Нормальной.
Как и наша жизнь.
А теперь, всё под откос.
И я ничего не смогла сделать.
— Мне так много хочется сказать тебе, — бормочу я, уставившись на истощённое предплечье, — Я говорила, что нашла работу? Не уверена, что место тебе понравилось бы, но на самом деле оно вполне приличное. И зарплата хорошая, — пришлось перевести дыхание и выдохнуть — в зобу опять спёрло, так, что каждый вздох отдавался острой болью в рёбрах, — Если продержусь на испытательном сроке, то смогу снять жильё получше. Я не жалуюсь, нет, но соседи… Никогда не любила пьяниц, ты же понимаешь.
Замолкнув, я поглядела на безжизненное лицо, посеревшее от болезни. Пригладила тоненькие волоски, что стали пробиваться на облысевшей от облучения и химиотерапии голове, и устало улыбнулась.
— Я знаю, что ты меня слышишь. Можешь не притворяться. Тебе нравится, когда я много болтаю.
Поправив одеяло, я принялась рассказывать о своих новых коллегах, упустив некоторые любопытные подробности, естественно. Пообещала, что восстановлюсь в университете, как только всё наладится.
Я говорила, говорила, говорила… Слушая в ответ писк аппаратов и тихое, едва уловимое дыхание.
Медсестричка в белом халате посмотрела на меня с жалостью, когда меняла очередную капельницу с лекарствами.
— Я принесу тебе обед, — тихо шепнула она, выходя из палаты.
Конечно, посетителям еда не полагается. Я это знаю. Она это знает. Но, так или иначе, меня подкармливали. Мало кто из родственников оставался с пациентами на весь день, вплоть до окончания времени посещений. Я стараюсь экономить, поэтому пользуюсь возможностью не тратиться на еду — в конце концов на эти же деньги можно оплатить эту палату и лечение, которое всё равно уже не поможет.
Осмотревшись, я подумала о том, что неплохо было бы принести сюда какие — нибудь цветы. Как — то всё безжизненно в этих четырёх стенах; серо — даже несмотря на зеленоватый оттенок краски и голубой линолеум на полу.
Размазывая гречневую кашу с жидкой подливой по тарелке, я поела и вытащила книжку с потёртой обложкой из сумки. Кусочек белой бумаги, чуть помятой, привлёк моё внимание.
Я обязательно его выброшу…
Я выброшу, честное слово. Выброшу. Когда отпустит со спокойной душой отправлю этот листок в помойку. Может быть даже разорву его. А ещё лучше — сожгу и пепел по ветру развею. Выброшу.
Но не сегодня.
Убрав закладку в сторону, я устроилась на пластиковом стульчике поудобнее и начала читать:
«Глава двадцать четвёртая. Терпимость. Запашок от меня шёл ещё тот, что правда, то правда, — я невольно улыбнулась странице и продолжила читать, — Я потеряла счёт проведённым здесь дням: сколько прошло? Больше недели или больше двух? Всё это время я ни разу не сменила одежду, в которой отправилась в тот злосчастный поход по пустыне. Хлопчатобумажная жёлтая футболка так пропиталась солью, что задубела, собралась гармошкой и покрылась тёмно — бурыми разводами, в тон скальной породе. Мои короткие волосы встали дыбом и покрылись твёрдой коркой грязи; они беспорядочно торчали во все стороны, склеившись на макушке в жёсткий гребень, как у какаду. Я не помнила даже, как выгляжу, и теперь лицо моё представлялось мне в двух оттенках бурого: бурая грязь и бурые заживающие синяки.»
В небольшом подвальном магазинчике, куда я ходила за книгами, эта выделялась из всех. Она была объёмной, в твёрдой обложке, а под названием была небольшая подпись: «Новый роман от автора бестселлеров New York Times». Я не читала бестселлеры, но имя автора казалось знакомым. Книга была последней, с большой скидкой, и я купила её, понадеявшись, что читать буду долго, а моя сумка станет немного легче — обычно приходится носить тонкие дамские романы с собой. Всё, на что хватает денег. Но в тот раз, когда открыла «Гостью», я так увлеклась, что унесла её домой, чтобы прочитать до конца. Наверное, если я ненароком потеряю её, я смогу озвучить каждую главу по памяти, но читать, держа в руках бумажные страницы приятнее.
Закончив на двадцать восьмой главе, я глубоко вздохнула и поняла, что пора уходить на работу. День пролетел как обычно, но я не жалуюсь. Хорошо, что пока я могу сюда ходить. Хорошо, что пока есть к кому.