Эпилог
If I lose myself, I lose it all
If I lose myself, I lose it all
If I lose myself, I lose it all
If I lose myself, I lose it all…
Отключив будильник, я спрятала телефон под подушку и уставилась глазами в потолок, по которому гуляли разноцветные блики. Сил на уборку вчера не осталось — уснула, как только моя голова коснулась подушки — поэтому я тихо встала с кровати и принялась собирать разбросанную одежду.
— Ммм, — прохрипел Глеб, схватив меня за бедро, — Ты куда?
— У меня экзамен сегодня, — прошептала я, ускользая из его захвата.
— В университет разве не к десяти надо? — он поднял голову и посмотрел на меня сонным взглядом, от чего по моему лицу расползлась широкая улыбка.
— К десяти, но мне нужно повторить материал и покормить одно голодное чудище, которое ест за двоих, — ткнув в него пальцем, я тут же опомнилась и подхватила свою футболку, которая снова чуть не оказалась на полу, — И запустить стирку.
— Саби, — он перекатился на спину и потянулся, — Вернись в кроватку.
— Спи, — я продолжила заметать следы моего вчерашнего свинства, игнорируя соблазн все бросить и забраться к нему под одеяло.
— Малыш, на полчасика, — поманив меня пальцем, Глеб подмигнул мне и дернул бровями, — Иди сюда.
— Спи, — повторила я, направляясь в ванную.
Проигнорировав стон разочарования, раздавшийся за моей спиной, я прикрыла дверь. Мое растрепанное отражение послало мне слабую улыбку, и я покосилась в сторону, еще раз подумав, а не вернуться ли мне в теплую постельку на полчасика? Но потребность в утреннем душе взяла свое, а сделать два этих дела одновременно я не успею — мне еще завтрак готовить и освежить знания о порядке въезда/выезда в страны вне Шенгенской зоны.
Белье благополучно отправилось в стиральную машину и начало плескаться в барабане, а я заползла в душевую и настроила душ на массажный режим — обычно бодрит. Но тугие струи вкупе с теплой водой возымели обратный эффект и меня начало клонить в сон еще сильнее.
Из полудремы меня выдергивает поток холодного воздуха, когда дверца душевой с шорохом открывается; и большие ладони, которые ложатся на мою талию.
— Шшш. Ничего не говори, — шепчет Глеб за моей спиной, — Я все еще сплю и это просто мой сон.
Я пытаюсь сдержать смех, но выходит отвратительно, и начинаю тихо хихикать. Он игнорирует это и прижимает меня к себе. Его губы прокладывают дорожку по моей шее, а руки скользят по моему животу вверх, пока не касаются груди. Кружа большими пальцами вокруг моих сосков, Глеб легонько прикусывает мою мочку, и я чувствую кожей его широкую улыбку, когда я выгнула спину.
Даже шум воды не может скрыть мои короткие, рваные вздохи. Длинные пальцы снова начинают путешествие по моему телу, только теперь в южном направлении. Они щекочут впадинку пупка, медленно скользя ниже, ниже, ниже…
— Глеб, — простонала я, закинув голову ему на плечо.
— Шшш, — покусывая мои губы, он бормочет, — Молчи.
Я с трудом держусь на ногах, когда он разворачивает меня и прижимает спиной к прохладной плитке. Проведя ладонью по моему бедру, Глеб поднимает его и обвивает вокруг своей талии, вжимаясь в меня каждым изгибом своего тела. И кое — чем твердым.
Не знаю, как он это делает, но в такие моменты я полностью состою из похоти. Есть что — то в его глазах — темных, загадочных. Что — то в мимике и движениях — уверенных и отточенных. В интонациях голоса, которые выдают полный контроль над моим телом.
Его пальцы гладят мой клитор, а потом медленно скользят внутрь и наружу. Снова и снова. Глубокий, гортанный стон вырывается из моей груди — не мой определенно, но именно я издаю эти звуки. Он накрывает ртом мои губы и подхватывает меня на руки, прижимая к стене.
Я пытаюсь вдохнуть хоть немного воздуха, когда он одним резким толчком выбивает его из меня. И еще, и еще. Быстро, мощно и глубоко. Я держусь за него обеими руками и чувствую потоки воды, что бьют ему в спину. Его лицо напротив моего — глаза в глаза, и я тону в этих ощущениях.
— Саби, — шепчет он, прикасаясь губами к моим губам.
Это всего лишь шелест его дыхания, но именно его мне не хватало. Так всегда бывает, когда нам не достает кислорода — мы дышим одним, мы делим то, что есть на двоих.
Я тихо вскрикиваю, когда понимаю, что я уже близко к краю. Цепляюсь за него, держусь изо всех сил, словно, если отпущу — сорвусь в бездну. Он продолжает двигаться во мне, ловя губами мои вздохи и стоны, приглушая их так, как умеет делать только он.
Вжавшись в меня в последний раз, он закрывает глаза и целует меня в висок. Ставит на пол тянется к полке за моим гелем для душа.
— Во сколько ты закончишь? — Глеб старательно намыливает мое тело, а я снова горю, словно не испытала только что одного молниеносного оргазма.
— Не знаю, как пойдет. Мы с ребятами хотели пообедать после экзамена.
— Парни будут? — настороженно спрашивает он.
— Ты же знаешь, что у универах учатся не только девочки.
— Ммм, мне это не нравится. Позвони, как закончишь, и я тебя заберу.
— Ну, Глеб.
— Или я могу просто подождать тебя в машине у входа, пока ты не выйдешь, — он усмехается и смывает с меня пену.
— Тебе работать надо, — бормочу я, выключая воду и отжимая волосы.
— Они и без меня справятся, — смеется он.
Открыв дверцу, Глеб стаскивает большое полотенце с вешалки и вытирает меня. Затем, сам наспех вытирается и хватает трусы из корзины с постиранным бельем. Я делаю то же самое, и поворачиваюсь к нему спиной, когда надеваю лямки бюстгальтера:
— Застегни.
Его пальцы неловко справляются с крючками, а я не могу сдержаться от смешка:
— Ты расстегиваешь лифчик за секунду, но застегиваешь добрых полминуты. Парадокс.
— Ну, такой уж я, — улыбнувшись, он снова целует меня — на этот раз в лоб.
Я на скорую руку делаю бутерброды и завариваю крепкий черный чай — кофеину мы решили дать бой, после того, как врач посоветовал Глебу поберечь сердце. Мне хватило одной поездки с ним на скорой тогда, несколько лет назад, так что теперь вместо терпкого напитка мы бодримся почти что чифирем. Один раз в день можно.
— Я кое — что вспомнил, — Глеб делает глоток и поднимает глаза на меня, — В детстве я жил на Ярвеотса, наши дома стояли квадратом и внутри была площадка. Типовые девятиэтажки и типовая детская площадка советских времён — лазилки, большие покрышки от трактора, окрашенные яркой краской, песочница… И сирень. Кусты сирени росли вокруг.
Была одна девчонка из соседнего дома — младше меня лет на пять, может чуть больше. Она редко появлялась во дворе — краем уха слышал, что её мать то ли актриса театра, то ли балерина — постоянно на гастролях и девчушку таскает с собой. Я смутно помню лицо той соседской девочки, видел мельком и всего пару раз, но однажды мы столкнулись. Был то ли май, то ли июнь — не помню точно; и на кустах расцвели пышные светло — розовые ветви. Запах стоял во дворе сладкий, приторный. Я вышел во двор, чтобы покататься на велосипеде, и увидел её.
Она тянулась к высоким веткам, стоя на цыпочках, но не дотягивала ростом. Подпрыгивала, пытаясь ухватиться за листья, но ничего не выходило. Мне тогда было лет девять — десять, а она ну совсем ещё мелкая, но такая упёртая. Я подъехал к кусту, слез с велика и положил его на бордюр, звонок на ручке громко звякнул. Подошёл к девочке и потянул первую ветку, до которой мог достать. Сорвал с неё все соцветия, и протянул их ей.
«Шпашибо, — прошепелявила она, — Я люблю ширень».
Глеб замолчал, а мои щёки зажгло так сильно, словно я вошла в парилку. Моргнув, я посмотрела на него и нахмурила брови.
— Что было потом? — просипела я не своим голосом.
— Потом мои родители купили дом, — он пожал плечами, — И мы переехали. В тот двор я не возвращался — перевели в другую школу. Элитную, — он задумчиво хмыкнул и опустил взгляд на свои ладони.
— Зачем ты мне это рассказал?
— Просто вспомнил. Мы с той девчонкой нашли два бутона с пятью лепестками и загадали желание, — Глеб поднял чашку и поднес ее к губам.
— Не говори, а то не сбудется, — быстро сказала я, отвернувшись.
И отпила своего чая, спрятав улыбку за краями чашки.
— Я люблю тебя, Саби, — прошептал он.
— Я тоже тебя люблю.