9. 18:18, Шереметьево, у ленты с багажом

Утром я проснулась и поняла, что что-то не так. Нет, неправильно: все изменилось этим утром. Все. По ощущениям я словно выросла на целую голову. Казалось, что сейчас встану и полечу: просто потому, что умею летать. Железобетонной опорой моста во мне стояла неизмеримая уверенность в себе, какая-то сила и свобода желать, чего только заблагорассудится. Я потянулась и снова вспомнила о прошедшей ночи! Зажмурила глаза, сморщила нос и уперлась его кончиком в свой кулак! Какие же сладкие воспоминания! Что он вытворял со мной этой ночью… м-мм… Это был он – оргазм! И, кажется, вчера это было со мной в первый раз, несмотря на весь мой предыдущий опыт. Кто бы мог подумать. Импульсивно я крепко сжала ноги и поймала еще одно странное и новое ощущение: сильную и горячую пульсацию в бедрах, которая усиливалась, когда в голове всплывал образ Мирона. Что будет, когда я глаза открою? А ничего не было. И никого не было. Рядом со мной не было никого, я была одна. Мирон исчез из номера. Я не помнила, как заснула: просто из состояния блаженства, видимо, плавно перешла в сон. А он? Он спал в номере со мной? Или гулял всю ночь? И что это за раздражение, которое возникает, когда я думаю, что он не ночевал здесь? Откуда оно? Дурацкая досада портила все. Я встала, закуталась в простыню и оглядела номер, ища глазами хотя бы записку. Хоть что-то, что дало бы мне понять, что и он тоже обо мне сейчас думает. Потому что его отсутствие было красноречиво. И оно явно красило мое настроение серым цветом. Как бы то ни было, сегодня мы возвращались в Москву. Еще полдня и Мирон исчезнет с моего пути и перестанет меня смущать раз и навсегда. Так я думала этим утром. И, собрав почти все вещи, чтобы не дергаться перед самым отъездом, я отправилась принимать ванную. Горячая вода с ароматной пеной постепенно возвращали мне мой позитивный настрой. Я закрыла глаза и почти полностью погрузилась в воду, оставив на поверхности только лицо. То, что Мирон зашел ко мне я почувствовала, ибо услышать его было невозможно: шумящая вода закладывала мне уши и заглушала все звуки. Я просто ощутила кожей, что он смотрит на меня. И он смотрел. Он сидел возле ванной на корточках, на нем была насквозь мокрая майка, от него пахло потом, а на лбу была испарина и капельки катились по вискам. Я вынырнула. – Доброе утро, Высоцкая. Выспалась? – улыбнулся он. – Доброе, – ответила я и улыбнулась в ответ. – Да, сегодня я выспалась. – Хорошая девочка, – усмехнулся он и погрузил свою руку в воду с пеной. – Хамить перестала, улыбаешься, отвечаешь на мои вопросы и почти научилась слушаться меня. Он стал водить рукой под пенной шапкой и едва-едва касался меня, отчего я еще сильнее почувствовала ту самую пульсацию в бедрах. – А ты где был? – с трудом собравшись с силами, спросила я. – В зал ходил, размялся немного, пока ты спала. Потом пробежался. Хотел душ принять, а тут ты… – Я могу прямо сейчас вылезти, если хочешь… Но он не дал мне закончить фразу и скомандовал: – Вылезай! Прямо сейчас вылезай! Я хочу на тебя посмотреть. Это был вызов. Высоцкая старой версии послала бы его подальше. Но сегодня утром все изменилось. Усовершенствованная Высоцкая усмехнулась, взялась руками за бортики ванной и встала в полный рост, поражаясь сама себе. Это было такое ощущение собственной красоты, желанности и уверенности в себе, что мне показалось, что прямо сейчас я могу соблазнить даже Папу Римского, если пожелаю. И Мирон смотрел меня, не отрываясь. Снизу вверх. Он рассмотрел каждый миллиметр моего тела, изучил каждую родинку и, наконец, его глаза встретились с моими. Я смотрела на него с выражением лица как минимум греческой богини, которая снисходительно улыбалась, позволяя себя лицезреть. Сильно и довольно грубо он дернул меня за руку на себя. Но я не упала: он тут же крепко обнял и прижал к себе, не отрывая взгляда. Мне это нравилось и я его больше не боялась. Я была не против прощального поцелуя как финальной точки в моем ошеломляющем курортном романе. Тем более, что целовался он просто потрясающе. – Высоцкая, смотри не влюбись в меня, – прошептал он свое заклинание. Я фыркнула в ответ: – Даже и не подумаю… И мы снова поцеловались. Я уже привыкла к нему. Я ждала его. Я узнала бы его поцелуй с закрытыми глазами. Я узнала бы его по вкусу, по теплоте, по настойчивости и мягкости, по мурашкам, которые покрывали тело, когда он меня целовал. Когда я почувствовала, как его рука с моего плеча стала перемещаться на талию и ниже, я тихо отстранилась и, хитро улыбаясь, произнесла: – Э-эй. Сегодня я еще ничего не проспорила. Мирон поджал губы и глянул на меня исподлобья: – Опять бунтуешь, засранка? Одно это заслуживает наказания… – Почему ты всегда выставляешь меня виноватой? Что за мания сделать из меня плохую девочку? – Ты не плохая, Высоцкая! Ты просто прелесть! – он обвил меня кольцом своих сильных рук и как пушинку перенес из ванной на пол, а я только и успела чуть поджать ноги. Сорвав с крючка большое полотенце, он завернул меня в него как куклу и скомандовал: – А теперь брысь отсюда, прелесть моя! Мне нужно в душ. «Брысь» я сделала медленно, поглядывая на него через плечо. Вышла и закрыла за собой дверь. Уже через пару секунд я услышала шум воды под большим напором из душа. А еще секунд через пять звуки, которые издает любой человек, принимающий ледяной душ. Я довольно улыбнулась и потянулась за феном. Когда Мирон вышел, я была уже одета. – Вещи собрала уже? – спросил он, вытирая волосы полотенцем и стоя передо мной абсолютно голым. – Да. И уже позвонила портье и попросила забрать их и погрузить в наш автобус. – Зачем в автобус? Я отвезу на машине, мне все равно нужно ее у аэропорта оставить. Я не решалась озвучить свои дальнейшие планы относительно этого соблазнительного мерзавца и соврала: – Мне нужно с Владой переговорить по пути, у нас еще не все вопросы по кадрам закрыты. – Хорошо, – он поверил без сомнений и чмокнул меня в щеку. – Пойдешь завтракать со мной, Высоцкая? Хлопнем за отъезд. – Нет, я собралась купить сувениры, а ты, раз ты собрался ехать в аэропорт за рулем, хлопни что-нибудь вроде апельсинового сока, – ответила я. – Увидимся в самолете. – Ммм, ты хочешь меня увидеть? – игриво спросил он. И Мирон снова надвигался на меня как лавина, и у меня снова нарастала пульсация и, видимо, это никогда не закончится! Бежать! Срочно и быстро! – Я смирилась с тобой как с последствиями стихийного бедствия, – улыбнулась я, отступая к входной двери. – А когда я не могу изменить ситуацию, я меняю свое отношение к ней. Из номера я почти выскочила. Сердце бешено колотилось, эмоции меня переполняли через край. Столько новых ощущений, столько событий за три дня, столько переживаний, нервов и головокружений. И даже слезы! Я – железная кнопка – заплакала! Алька с Никой не поверят ни за что! Но как же хочется поскорее им все рассказать, поделиться. Хочется до безумия. Меня просто на части разорвет, если я этим с кем-нибудь не поделюсь. Вот только Мирон… Что с ним делать? Итак, нужно хорошенько разобраться в себе, пока я шатаюсь по сувенирным лавочкам. Какой он? Наглый, самоуверенный и загорелый – в этом плане ничего не изменилось. Разве что загар стал еще темнее. Раздражал ли он меня? Нет, ни капли. Нравился ли он мне? Пожалуй, что да. Ну, он симпатичный, сильный, надежный, но! Но что-то было не так. Что? «Лимонная» девица? Да, наверное. Именно это. Мирон был из тех, кто, проходя мимо, задевал плечом, ронял в постель, а потом вставал и уходил. Не оглядываясь. В этом можно было не сомневаться только потому, что всего лишь за три дня он сумел уложить в постель и меня. Ну, я, конечно, не такая, как его цапли и овцы. Я выше. Намного выше. И сильнее. Ушла я красиво. Собственно, и что теперь? А ничего. Только новая работа, новая должность, новые перспективы и большая зарплата. И еще что-то. То, что поселилось во мне с утра. Я хотела этим воспользоваться. Я хотела нравиться. Хотела, чтобы все мужчины на меня смотрели так, как Мирон смотрел на меня, когда я стояла в ванной. Я вдруг поняла, что это не менее важно, чем моя работа и карьера. В самолете я оказалась намного раньше Мирона. Не знаю почему, но нежелание, граничащее со страхом, разговаривать с ним, росло с каждой минутой ожидания взлета. Страшно было то, как он действует на мои ноги, заставляя мышцы бедер пульсировать и сокращаться. И коленки в его присутствии у меня дрожали. И я не могла этого ни остановить, ни объяснить. Я абсолютно не могла контролировать свое тело, только мысли. Это меня и пугало. Поэтому я быстро отыскала свои очки для сна, молниеносно натянула их на глаза и притворилась спящей. И как раз вовремя. – Высоцкая, – позвал меня Мирон. – Высоцкая, ты что: спишь опять? Он провел пальцем по моим губам и ноги снова предательски затряслись. – А сказала, что выспалась, – прошептал он где-то совсем рядом. – Опять ты мне врешь, маленькая моя! Придется тебя проучить. Как он накрывал меня пледом в этот раз, я почувствовала. Весь полет я боялась пошевелиться и изо всех сил старалась не подавать признаков жизни. Даже когда Мирон брал меня за руку, когда тихо шептал мне на ухо: «эй, ты спишь?», когда я ощущала на себе его взгляд (он что: просто сидит и смотрит, как я сплю?). Но что он делал со мной все эти дни? Я предупредила сразу, что тратить на меня время бесполезно. Но он только и делал, что цеплял меня, выводил на реакцию, флиртовал, почти ухаживал, подарил туфли, подрался с Макаровым и в итоге соблазнил! Дама в желтом сдалась ему за три минуты, на меня он потратил три дня. Зачем? Я ему нравилась? «Ой, дура, а то сама не поняла!» – возмутилось мое подсознание. Ок, принимаю. Я ему понравилась. И вот он сидит рядом, держит меня за руку и как мне сказать ему, что я не планирую ничего большего чем то, что уже произошло? Я уже не смогу выдать ему злобную тираду и послать его ко всем чертям. Я не могу его обидеть. Я не хочу его обидеть и не хочу говорить ему то, что будет неприятно. Что делать? Вопрос повис в воздухе и остался там, где я его задала, когда мы приземлились. Через два часа, снимая мой тяжелый, набитый книгами чемодан, с ленты, на которой мимо проплывал багаж, Мирон произнес: – Я тебя сейчас домой отвезу, отъеду по делам, а вечером заеду и мы где-нибудь в городе поедим, маленькая моя. – Мирон, – я жестом остановила его монолог. – Спасибо. – На здоровье, – улыбнулся он и поставил мой чемодан к моим ногам. – Нет, ты меня не понял, – я опустила голову, чтобы собраться с силами, сделала глубокий вдох и вновь взглянула на него. – Спасибо за то, что ты помог мне с поездкой. Конечно, то, что ты оказался в Барселоне сначала меня возмутило, но все равно спасибо. С тобой было хорошо, – я произносила слова и меня начинало трясти. Это был самый неприятный разговор в моей жизни. Никогда еще говорить «нет» мне не было так сложно. Я не могла избавиться от чувства, что я его обижаю. Я уже и забыла, как он выводил меня из себя еще пару дней назад. И потому, что улыбка исчезла с его лица, я поняла, что не ошиблась. – С тобой было хорошо, очень хорошо, но ужинать мы не поедем. Все. Это все, точка. Ты мне помог. И я тебе благодарна, но… Боже мой! Ну, скажи же что-нибудь! Ну, вытащи меня из этой неприятной ситуации, Мирон! Не видишь, как мне сложно?! – Спасибо? – на его губах играла злобная усмешка. – Ну, ладно, Высоцкая, удачи тебе. И он, обойдя меня и слегка задев плечом, скрылся за моей спиной. Он отвернул взгляд еще, когда стоял напротив, и наши глаза так больше и не встретились. Я стояла на месте как вкопанная. Передо мной было огромное табло с электронными часами, которые показывали 18:18. Цифры горели не на табло, они отпечатались внутри меня. Какое-то внутренне чувство подсказывало мне, что в понедельник, 8 августа, в начале седьмого вечера, стоя рядом с багажной лентой в аэропорту «Шереметьево», я совершила свою самую большую ошибку, которая и положила начало моей коллекции. Минуты шли одна за другой. Мимо меня то и дело мелькали пассажиры, отыскивая свой багаж, а я не могла пошевелиться. Наконец, я обернулась: Мирона не было. Неприятное чувство потихоньку отступало. Я выдвинула ручку у чемодана и покатила его к выходу. Там меня ждала Алька на такси. Я звонила ей, когда стояла в очереди на таможне. А теперь она, увидев меня, радостно вскрикнула и обняла. – Привет, привет, Викуся, хорошая моя! Ну как поездка? Все хорошо? – Лучше не бывает, – ответила я и это была почти правда. Вечером у меня собираться не стали. Алька помогла мне с вещами и поехала домой. Я осталась одна. Полила свои цветы. Разобрала чемоданы. Кучу белых вещей засунула в барабан стиральной машины. Сходила в душ. Отобрала документы, которые нужно было взять завтра с собой в офис. И легла спать. Осадок от разговора в аэропорту не исчез. Но на то он и осадок, чтобы оседать, выпуская наверх мою уверенность в себе, силу и свободу желать чего угодно. Кого угодно. Я вдруг поднялась с постели, достала из шкафа платье, в котором была на корпоративе в террариуме накануне поездки, сверху на вешалку накинула жакет, который будет прикрывать грудь и плечи, оставляя на всеобщее обозрение мою тонкую талию, и повесила вешалку на ручку шкафа. Рядом на пол поставила туфли на шпильках. Из ящика комода достала красную помаду и поставила ее рядом со своей сумкой на столике в прихожей. И снова легла. Именно так завтра я – Виктория Высоцкая – поеду на работу. Я буду карабкаться вверх, цокая каблуками по мрамору карьерной лестницы.