15. Morghi kosha и все остальное

Чай я попросила подать на веранду. Солнце за день сильно прогрело воздух, было довольно душно. Но расположенная с северной стороны, да еще полускрытая зарослями сирени веранда с распахнутыми настежь окнами казалась по-волшебному прохладной. А ведь всего каких-то двое суток прошло с тех пор, как я сидела здесь, закутавшись в плед по самые ноздри.

Снова позвонил Тони и сказал, что будет ждать меня в девять.

— Постарайся не столкнуться в дверях с Джонсоном. И вот что, на всякий случай обойди гараж сзади. Если вдруг Бобан будет там крутиться, он тебя не увидит. Хотя обычно в это время он еще обедает, слугам подают в половине девятого.

Я представила, как буду возвращаться обратно, и тут мне в голову пришла отличная мысль.

— Тони, я могу выйти через веранду. Здесь нет замка, только щеколда. Сейчас все открыто — окна-двери. Горничные закрывают перед ужином. Я выйду чуть пораньше, где-то без десяти девять. И потом смогу так же вернуться. Если наткнусь на кого-нибудь, скажу, что не спалось, ходила в жральню за едой.

— В?.. А, да, foodroom[61]. Отлично!

Время между чаем и обедом прошло в какой-то лихорадке. Я бродила по цветнику, потом вернулась в свою комнату, пыталась смотреть телевизор, лихорадочно перебирала одежду и белье, сожалея, что не взяла с собой самое красивое. Время тянулось, как изжеванный комок жвачки — липко и бесконечно. Меня знобило. В конце концов я набрала ванну с пеной и больше часа пролежала в ней, как бегемот, — погрузившись по самые ноздри.

На обед я пошла почти при полном параде, хотя все в том же летнем платье, оставив «приличное» лежать на кровати, — чтобы можно было быстро переодеться. Проблему, как не наесться и не обидеть повара, с блеском решили корги. Они с готовностью расправились с двумя кусками филе, а салат, пасту и яблочный пудинг я завернула в салфетку, чтобы у себя спустить в унитаз. Страшно не люблю выбрасывать еду — видимо, это в крови у всех, чьи предки пережили блокаду. Но другого выхода не было, есть пудинг собаки категорически не желали.

Без пятнадцати девять я вышла из своей комнаты, закрыв дверь так плотно, чтобы и комар клюв не просунул. Днем в библиотеке эти лисицы уже продемонстрировали мне, как именно просачиваются сквозь закрытые двери. Сначала подцепить дверь когтями и поддеть, расширяя щель. Потом просунуть морду — и вуаля. Нет уж, этой ночью, девочки, вам придется искать другое место для ночлега.

На площадке лестницы я остановилась, прислушиваясь. Откуда-то снизу, издали раздавались приглушенные голоса — слуги сидели за обедом. Я подошла к портрету Маргарет.

— Ну же, отзовись, — шептала я, глядя ей в глаза. — Мне сейчас так нужна твоя поддержка.

Но искусно нарисованная женщина, кусочек жизни которой я смогла прожить, не отвечала. Только холст, только краски…

Я осторожно спустилась вниз и пошла по коридору, ступая на цыпочки. Поверх платья на мне был надет халат — ну а что, вернулась к себе после ужина, разделась, а потом вспомнила, что забыла прихватить булочку и йогурт на ночной дожор!

Когда я проходила мимо лестницы, ведущей в подвал к кухне, оттуда уже раздавался звон собираемой посуды — не мешало бы поторопиться. Свет на веранде был потушен, окна и дверь закрыты. Интересно, что будет, если Джонсон, заперев парадную дверь, решит проверить веранду? Да ничего не будет. Вернусь к Тони. Вернусь… Сначала туда надо еще дойти!

Я выскользнула в цветник и пошла вдоль северного фасада. Солнце уже село, но было еще довольно светло, и меня могли увидеть из окон. И хотя я не делала ничего преступного-запретного, эта вот конспиративность настолько будоражила, что подгибались колени. Я вспомнила, как ночью мы шли через цветник вдвоем, и по спине пробежала холодная волна, сменившаяся лихорадочным жаром.

Как-то очень некстати (а может, наоборот — очень даже кстати) в голову пришло, что у меня уже тысячу лет не было необходимости думать о предохранении. А вдруг Тони, как и многие другие мужчины, свято верит в то, что это женская забота? Таким, к примеру, был Альберто — наверно, он счел бы себя крайне униженным и оскорбленным, если бы ему пришлось купить пачку презервативов.

А что, если я забеременею?

Мысль обожгла холодом, но тут же пришло какое-то космическое спокойствие: если так, значит, в этом и есть смысл нашей встречи. Мне уже тридцать два… Нет, я никогда не считала, что женщина, которая не вышла замуж до определенного возраста, должна родить «для себя». Эта причина вообще казалась мне крайне эгоистичной — ребенок ведь не вещь, которую приобретают, чтобы себя побаловать. Но что плохого, если на свет придет еще один человечек — чтобы радоваться жизни, любить и быть любимым? И уж конечно, я не стала бы врать ребенку, что его отец — героически погибший летчик.

В окнах над гаражом горел свет. Я прошмыгнула за угол и оказалась на парковочной площадке, где поместилось бы, наверно, десятка два машин. Озираясь, как шпион в плохом фильме, поднялась по лестнице и тихонько постучала в дверь.

— Заходи, — отозвался Тони.

В первой комнате горел свет, но она была пуста. Самый обыкновенный маленький офис — письменный стол с компьютером, стеллажи с папками и справочниками, псевдокожаный диванчик. На стенах фотографии в рамках и небольшие акварельные пейзажи. На подоконнике большой кактус и еще какой-то невнятный цветок в горшке.

Я открыла вторую дверь и зашла в квартиру — большую комнату-студию с тремя окнами. Почему-то мне казалось, что помещение над гаражом должно быть какой-то убогой каморкой, но здесь было просторно и вместе с тем уютно. И, я бы сказала, стильно. Комната была поделена на гостиную и спальную зоны. Кухонный уголок от гостиной отделяла барная стойка, а в углу, за дверью, надо думать, притаился крошечный санузел.

Тони накрывал на стол. На нем были джинсы и ярко-синяя шелковая рубашка, цвет которой заставил меня вздрогнуть. Увидев мой халат, он удивленно приподнял брови, но я сняла его с таким видом, как будто это была соболиная шуба. Он рассмеялся, зажег две белые свечи в высоких подсвечниках, погасил свет и подошел ко мне.

Мы стояли, обнявшись. Я уткнулась носом в ямочку у него над ключицами, вдыхала совершенно невероятный запах чистого мужского тела, смешанный с одеколоном и лосьоном для бритья, и слушала стук сердца — то ли его, то ли моего.

— Сначала я хотел сварить королевских креветок с укропом, — сказал Тони. — Но потом представил, как мы потрошим пучеглазых морских тараканов, во все стороны летит чешуя — или что там у них? Руки пахнут рыбой… В общем, никакой романтики. И приготовил карри по-бенгальски. Они называют его Morghi kosha. Любишь карри? — я кивнула. — Вина? Совсем немного — чтобы потом не сомневаться?

— Я не буду сомневаться.

Тони отпустил меня, отошел к столу и налил белое вино в два бокала. Сделав пару глотков, я поставила бокал на стол и медленно подошла к кровати, застеленной зеленым атласным покрывалом.

— А что, если мы поужинаем… попозже? Холодное карри — это тоже очень вкусно…

Тони посмотрел на меня долгим взглядом, поставил свой бокал… Не знаю, чего я ждала — что он одним движением смахнет все со стола и уложит меня на него? Или сгребет борцовским захватом и разорвет платье в лоскуты? Но Тони осторожно задул свечи. Я напряглась — вот, сейчас… И тут вспыхнул свет. Я заморгала, как застигнутая врасплох сова, — от неожиданности и от недоумения.

— Так будет лучше, — стоя у двери, Тони улыбнулся фирменной улыбкой голливудского маньяка.

«О, мсье знает толк в извращениях», — хотела сказать я, но подумала, что вряд ли он поймает смысл анекдота, а объяснять не было никакого желания. Желание было совсем другое.

Он медленно — невыносимо медленно! — подошел ко мне и так же медленно расстегнул молнию на платье. Я потянулась было к пуговицам его рубашки, но Тони остановил мою руку.

— Не торопись, — прошептал он, прикусив мочку моего уха.

Он снял с меня платье, нежно касаясь груди, живота, бедер, и от каждого его прикосновения по телу разбегались жгучие волны. Сбросив туфли, я села на кровать. Тони, наклонившись, целовал мои колени и пальцы ног. Все так же медленно он избавил меня от остатков одежды, мимолетно лаская каждый уголок моего тела, которое, казалось, вопило от нетерпения.

— Ты садист? — прошептала я?

— Да, моя милая, — усмехнулся Тони и вдруг резким рывком выдернул из-под меня скользкое покрывало. Не удержавшись, я упала на спину, и он накрыл меня прохладной тканью, которая на мгновение остудила мою горящую кожу, но при этом раздразнила еще сильнее. Я стиснула зубы и впилась ногтями в ладони, попав на ссадины, оставшиеся с прошлой ночи. Но и боль не смогла унять возбуждение.

Тони стоял передо мной и по-прежнему неторопливо снимал с себя одежду, позволяя мне видеть каждое его движение. Он смотрел мне прямо в глаза, не отрываясь, и мне казалось, что я тону. Эта пытка была такой сладкой, такой мучительной…

Наконец на нем не осталось ничего. Далеко не каждый мужчина в раздетом виде выглядит лучше, чем в одетом. На Тони я, наверно, смогла бы смотреть бесконечно, если бы… В конце концов, как долго может голодный рассматривать роскошный стол, роняя слюни на скатерть?

Я отодвинулась от края, дав Тони место рядом с собой. Он сидел передо мной на коленях, продолжая эту невероятную муку. Подняв мои руки на спинку кровати, он начинал долгое дразнящее движение — от кончиков пальцев, по тыльной стороне предплечий, легко касаясь подмышек и груди. Путешествие продолжалось по животу и внутренним сторонам разведенных бедер, с короткими, будто случайными ласками самых потайных мест, а заканчивалось на кончиках пальцев ног. Потом этот маршрут повторяли его губы и язык — и все начиналось сначала. Только с каждый разом прикосновения, такие легкие, невесомые в начале, становились все тяжелее, они давили, словно его пальцы и губы проникали вглубь моего тела через кожу.

Я тысячу раз поблагодарила его мысленно за включенный свет — мне хотелось видеть все, и я вдруг поняла тех, кто увешивает спальню зеркалами. Я кусала губы, с трудом сдерживая стон, и тянулась ему навстречу, не в силах больше терпеть. Когда Тони наконец резким внезапным толчком вошел в меня, вселенная вдруг оказалась не снаружи, а внутри. Она взорвалась ослепительной вспышкой, разрывая тело на молекулы и атомы…

К восторгу примешалась тонкая струйка досады: мне хотелось разделить этот ядерный взрыв с ним. Но Тони продолжал двигаться, все ускоряя темп, и я поняла, что это было только начало, первая ступень восторга, а впереди ждал новый неведомый уровень, куда я еще никогда не поднималась.

Когда мы одновременно достигли последней вершины, наслаждение было настолько острым, что молнией промелькнула странная мысль: прекраснее может быть только смерть…

Все, что было дальше, я помнила какими-то обрывочными кадрами. Кое-как отдышавшись, мы долго исследовали друг друга, проверяя, что кому нравится, а что нет. Ленивые, пресыщенные ласки сменялись жадными и разнузданными. Потом мы ели холодное карри, в постели, прямо из кастрюли, руками — потому что Тони забыл взять вилки, а я его не отпустила. Мы выковыривали из риса кусочки курицы и кормили друг друга. Потом пили вино, по очереди отхлебывая из горлышка.

Кажется, я сказала, что устала и хочу спать. Тони на руках понес меня в душ. Он намыливал мою кожу лимонным гелем, я снимала пену с себя и намыливала его, и это было таким возбуждающим, что, разумеется, все закончилось еще одним сеансом опасного секса. Опасным он был, впрочем, только потому, что мы рисковали поскользнуться на мокром поддоне и что-нибудь себе сломать, — к моему то ли облегчению, то ли разочарованию.

Потом мы все-таки уснули, тесно прижавшись друг к другу. В пять часов он разбудил меня. Только-только рассвело, в окно заглядывало серенькое туманное утро.

— Пора, моя хорошая.

— Какого черта? — спросила я по-русски и пояснила по-английски: — Мы никому ничем не обязаны. Мы взрослые люди. Зачем нам прятаться? Почему я не могу остаться здесь?

— Потому что нам придется соблюдать элементарные приличия. То есть притворяться, что в стенах этого дома между нами сугубо платонические отношения. Что у нас и мест-то таких нет, которыми можно сделать что-то неприличное.

Я рассмеялась и начала одеваться.

— Позвони мне днем, — шепнул Тони, целуя меня на прощанье.