36. Тридцать первое августа

Накануне отъезда я лежала на кровати в комнате Тони, задрав голову, чтобы слезы не вытекали из глаз.

— Света, я не хочу, чтобы ты уезжала, — в стотысячный раз сказал он, стоя у окна. — У тебя полугодовая виза, и ты можешь пробыть здесь все шесть месяцев. Если дело в деньгах…

— Дело не в деньгах, — перебила я. — Ты же знаешь, у меня приглашение на три месяца. Если я пробуду больше, следующую визу мне могут просто не дать. А если вернусь сейчас и Люси пришлет мне еще одно приглашение, смогу подать документы на новую, с декабря.

— Я сам тебе его пришлю.

— Не лучшая идея, — возразила я. — Не обижайся, но это будет выглядеть подозрительно, если мне сразу же сделает приглашение другой человек, да еще мужчина. Особенно если учесть, что с работой и банком у меня все плохо, и снова придется просить Федора побыть моим фиктивным спонсором.

— И фиктивным гражданским супругом…

— Тебя это беспокоит?

— Представь себе!

Тони по-прежнему стоял у окна, разглядывая что-то в саду.

— Холодно здесь зимой, — сказал он задумчиво. — Здесь, в квартире. Отопление слабое, обогреватели не справляются. Питер с Люси зимой живут в Лондоне, сюда редко приезжают. Тебе там будет неудобно у них.

— И что ты предлагаешь?

Я уже не могла сдерживаться и предательски всхлипнула. Тони сел рядом со мной, наклонился, слизнул слезинку с моей щеки.

— Я могу снять квартиру в Стэмфорде. Или в Лондоне — чтобы ты могла видеться с Люси. Зимой в поместье немного работы, мне не обязательно быть все время здесь. Может быть, вообще буду искать другое место. Помнишь, ты спросила, когда мы только познакомились, не смущает ли меня, что я работаю на своего друга. Тогда это казалось нормальным, но за последние месяцы… Пожалуй, ты права — с другом лучше… просто дружить.

— Тони, какой смысл говорить об этом сейчас? Может, мне вообще визу больше не дадут. Может, Федор откажется мне помогать — и все. Даже если найду какую-то охренительную работу в офисе — это еще не показатель мой стабильности. А ты в Россию не поедешь.

— Почему ты так думаешь? — спросил Тони тихо.

И правда, почему? Не знаю. Даже в качестве туриста я не могла представить его себе на питерских улицах или в качестве гостя в моей квартире. Это было бы примерно так же, как если бы вдруг материализовался герой из сна. «Говорит Ивану жаба: поцелуешь — стану бабой». Была лягушка-царевна, а после поцелуя превратилась в простую бабу Василису, хоть и премудрую, вот как-то так.

После того как закончилась история с кольцом Маргарет, мы с Тони провели три совершенно сказочные недели. Ездили в Лондон, в Шервудский лес и на побережье, гуляли, катались верхом. Побывали в Стэмфорде на ярмарке — прокатились на детской карусели, и Тони купил мне воздушный шарик, а еще — огромный кислый леденец на палочке, как и обещал. Но самое главное — все ночи мы проводили вместе, и никого это не беспокоило. Впрочем, может, и беспокоило, но нам было все равно. Несколько раз мы втроем с Джонсоном сидели по вечерам в его кабинетике, пили кофе и болтали.

Потом вернулись Люська с Питером. Было все равно хорошо, но уже немного не так. Все-таки слишком много народу крутилось поблизости. Какие-то гости, родственники. Много шуму, суеты — пикники, общие прогулки, скачки, теннисные турниры, рыбалка, охота на дичь с собаками. У нас с Тони было не так много возможностей побыть наедине, к тому же у него хватало работы. Но тем более ценными были те часы, которые мы проводили вместе.

О кольце и о Хлое все благополучно забыли. Однажды Питер упомянул мимоходом, что за игрушечный пистолет она отделалась штрафом, а обвинения в краже он, как и обещал, выдвигать не стал. Я не могла понять одного: почему никому не интересно, по какой причине Хлое так сильно понадобилось это кольцо, что она не побрезговала забраться в гроб или заплатить, чтобы это сделали другие. И зачем дневник лорда Колина стащила. По моему мнению, забраться в могилу можно только за тем, что архиважно или имеет огромную ценность. Но если кольцо такое ценное, то почему Люська с Питером подарили его мне, даже не посмотрев на него? Или все-таки Тони поговорил с Питером? Впрочем, хоть и грызло меня любопытство, ничего выяснять я не стала. Не тронь, как говорится, лихо, пока спит тихо.

Как ни хорошо мне было с Тони, призрак 31 августа (ну да, не один призрак — так другой!) не давал мне покоя. Неопределенность… Как ни уговаривала я себя carpe diem[110], получалось плохо. Разговора о будущем мы оба избегали. Объяснение в любви? Я даже не знала, было ли оно на самом деле.

Это был душный августовский день, стрижи с утра летали над самой землей, а Фокси и Пикси лежали в тени кустов неподвижными мохнатыми тряпочками. Было странно тихо, и только кузнечики в траве блажили, как перед казнью. Остро пахло подстриженной травой и цветами. Ближе к вечеру воздух сгустился настолько, что стало трудно дышать. Плотный до осязаемости, он буквально на глазах превратился в черно-лиловую тучу.

Мы с Тони стояли, обнявшись, у окна в моей комнате и смотрели в сад. Я чувствовала себя такой же размазней, как корги, но как только засверкали молнии и подул ветер — предвестник ливня, все изменилось. Словно небесное электричество прошло через нас. Даже не помню, как мы очутились в постели. Чем ярче сверкали молнии и громче гремел гром, тем сильнее это нас подстегивало. И вот одновременно с раскатом грома, на самом пике страсти Тони прошептал: «Я люблю тебя!». И я ответила: «И я тебя люблю!»

Но потом… Я напрасно ждала, что он повторит эти слова снова. Да и помнил ли он о них? Сознавал ли в тот момент, что говорит? Я не знала. Да, Тони часто говорил о том, что не хочет, чтобы я уезжала, что будет по мне скучать и ждать следующего приезда. Но — ни слова о том, что будет дальше.

Люська вообще больше никак не комментировала наши с Тони отношения — словно все шло так, как было задумано. Только изредка я замечала ее настороженный взгляд, когда она видела нас вместе. Она вообще изменилась за те два года, пока мы общались только в скайпе. То ли статус, то ли возраст повлияли. По-прежнему оставаясь шумной, беспокойной, ядовитой на язык, Люська больше уже не была такой открытой нараспашку, с бурным выхлопом эмоций. Нет, она по-прежнему делилась со мной своими секретами, но, как я поняла, должность Главной Жилетки перешла к Питеру. И я не могла сказать, что сильно огорчена этим обстоятельством.

Как ни боялась я об этом думать, последний день все-таки пришел. С Питером я попрощалась еще накануне — он уехал проведать свою мать, которая жила на Девонском побережье. В аэропорт меня должна была везти Люська — ей все равно надо было по делам в Лондон. С Тони мы договорились попрощаться в Скайхилле. Я бы не вынесла пытку тремя часами дороги и расставанием в аэропорту. Нет уж, лучше сразу.

С утра Тони уехал в Стэмфорд, а я неприкаянно бродила по дому. Вещи уже были собраны, в том числе и бутылка сверхдорогого виски для Федьки. Я попрощалась со слугами, раздала чаевые (выданные Люськой), подкараулила Джонсона в коридоре.

— Эйч! — прошипела я, оглянувшись по сторонам.

С именами у нас так ничего и не вышло. Похоже, англичанину не по зубам произнести «Света», получается либо «Свэта», либо «Свьета». От Тони и Питера я терпела это стоически, но Джонсон был перфекционистом и сильно огорчался, что не может повторить правильно. Вариант «Лана» меня не устраивал, поскольку ассоциировался с названием антистатика для белья. С другой стороны, ему не нравилось с моей стороны ни Хэлари, ни Хэл, ни Боб в качестве сокращения от Бомбея. В результате мы, как парочка заговорщиков, стали звать друг друга по первым буквам имен — Эс и Эйч.

— Тебе, конечно, глупо предлагать чаевые? — спросила я, гадко ухмыляясь.

— Издеваешься? — обиделся он.

— Но согласись, я же должна была спросить — для протокола? Вот, это тебе, — я протянула ему бутылку бренди, купленного в Стэмфорде. — Вообще-то я по бренди не специалист, но сказали, что хорошее.

— Спасибо, Эс, тронут. А это тебе. С автографом — от призрака[111], - сказал он с нажимом, вручая хорошо знакомую книгу.

— Так это все-таки ты? — не столько удивилась, сколько обрадовалась я. — Почему-то так и думала. Кстати, можешь выпустить второе издание — дополненное.

— Не думаю, что лорду Питеру это интересно, — махнул рукой Джонсон. — Приезжай еще, Эс!

— Подожди! — крикнула, когда он уже почти ушел. — Три месяца хотела спросить. Где колокол, в который ты звонишь перед едой?

— Это запись, Эс, — снисходительно объяснил Джонсон.

Обедали мы с Люськой вдвоем. Было как-то совсем уж похоронно, разговор не клеился. Люська почти ничего не ела, грустно думала о своем, на вопросы отвечала невпопад.

— Не проспи! — сказала она, когда, покончив с кофе, мы вышли в холл.

И вот, вместо того чтобы провести последнюю ночь так, чтобы она запомнилась надолго, мы с Тони снова мусолили одно и то же: «не уезжай!» — «я не могу!».

Твое «не хочу, чтобы ты уезжала» звучит как жалоба обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку, подумала я. Если б ты сказал всего одно слово — почему я не должна уезжать… Тогда я хотела бы остаться не меньше, чем ты хочешь, чтобы я осталась. Впрочем, я и так хотела. Но… не могла.

Разумеется, все продолжилось моими слезами и его утешениями, а завершилось вполне логически. И хотя было очень хорошо, но — с оттенком горечи. Быть может, в последний раз — я никак не могла избавиться от этого чувства.

Уснули мы, когда начало светать и запели птицы, а в семь уже встали. В честь моего отъезда даже завтрак накрыли в восемь. Забрав из комнаты последние мелочи, я подошла к портрету Маргарет. И хотя на меня смотрела вовсе не она, а просто ее написанное анфас изображение, я почувствовала что-то теплое, радостное. «В портрете есть часть моей жизненной силы. Ведь его написал человек, который меня любил и которого любила я», — вспомнила я ее слова.

Накрапывал мелкий дождик. Люська уже сидела в своей красной «Ауди», Бобан грузил чемоданы в багажник. Фокси и Пикси вышли на крыльцо, грустно опустив головы и хвосты. Я обняла их, поцеловала в мокрые носы. Тони стоял поодаль и смотрел на меня так, что внутри все перевернулось. В его взгляде было то, что я хотела услышать, но… он молчал.

Он прижал меня к себе, поцеловал и долго-долго не отпускал, пока Люська не посигналила: пора ехать.

— Позвони мне сразу, как прилетишь, хорошо? — прошептал Тони.

Когда мы выехали за ворота и оказались на дороге, я уткнулась лбом в стекло, чтобы Люська не заметила, что я плачу. Вытерев украдкой слезы, я повернулась к ней и удивилась странному выражению ее лица. Она хмурилась, но откуда-то изнутри пробивалась улыбка, которую ей никак не удавалось спрятать.

— Ты что, рада, что я уезжаю? — глупая обида добавилась к той боли, которая рвала меня на куски, и я не смогла удержаться.

Люська улыбнулась так, что мне показалось: из-за туч выглянуло солнце.

— Светка, я сделала тест. Сегодня. Я беременна!

Я смотрела на нее, ничего не говоря. Ее улыбка погасла, она напряженно сдвинула брови.

— Захоржевская, мать твою за ногу… Сколько?

Встречная машина истошно загудела: мы выехали за осевую.

— Смотри на дорогу, овца! — заорала я.

Люська остановилась у обочины и повернулась ко мне.

— Сколько? — повторила она. — Задержка — сколько?

— Две недели.

— Тест?

— Да.

— И?..

— Да…

— Твою мать… Но как? Вы что, не?..

— Тебе надо рассказывать, что нет стопроцентных средств? — огрызнулась я. — Или думаешь, я специально?

— Он знает?

— Нет, — вздохнула я.

— Нет? — Люськины брови уползли куда-то глубоко под челку. — Собираешься делать аборт? — я молча покачала головой. — Рожать? Тогда почему не сказала-то? И вообще, я не понимаю. Если ты ему в июне и в июле шлагбаум закрывала, а в августе нет, он что — не заметил?

— Откуда я знаю. Мужчины вообще плохо считают, тебе не кажется? А перед шлагбаумом удивляются, как бараны: что, уже, опять?!

— Свет, дело, конечно, твое, но мне кажется, ты должна ему сказать, — Люська нервно барабанила пальцами по рулю. — Нормальный мужик, под сороковник уже, семью хочет, детей.

— Может быть, — слезы опять полились ручьем. — Только я не уверена, что со мной. Я даже не знаю толком, любит ли он меня.8c847c

— Свет, ну, Света, не плачь! — Люська сама уже хлюпала носом. — Ты и не узнаешь, пока не расскажешь.

— Да пойми ты, не могла я ему ничего сказать. Приеду домой — и…

— Угу, по скайпу. Или еще смску напиши.

— Представь, и напишу, — всхлипывала я. — Только не смску, конечно.

— Я тебя не понимаю!

— Люсь, — я постаралась взять себя в руки, — если я буду его видеть или слышать и пойму, что он этой новости совсем не рад, не знаю, как я это вынесу. Если просто напишет что-то вроде «извини, но это не входит в мои планы» — тоже будет плохо, но все-таки не так.

Люська вздохнула глубоко, подумала и кивнула:

— Ладно, делай как знаешь. Надо ехать. Еще не хватало на самолет опоздать.

— Учти, — предупредила я, — если скажешь хоть слово Тони… или Питеру… ты мне больше не подруга.

— Не скажу, — проворчала она, выруливая обратно на дорогу. — Но если Тони не оценит, то… в общем, тогда он нам с Питером не друг. И, кстати, если у нас будут мальчик и девочка, мы потом сможем их поженить. И будем родственницами.

Вообще-то мы и так уже родственницы, подумала я. Знала бы ты…

Выгрузив мои чемоданы у входа в терминал, Люська крепко обняла меня.

— Ладно, Светка, давай… — она снова хлюпнула носом. — Счастливо тебе долететь. И вообще — счастливо! А я поеду врачу сдаваться. И ты тоже не тяни. И с врачом, и… ну, поняла. Напиши, как долетишь.

Я зарегистрировалась на рейс, сдала чемоданы в багаж, прошла контроль. Времени до посадки оставалось еще много. Побродила по «Duty Free», выпила кофе с булочкой, подошла к стеклянной стене.

Дождь кончился, из-за туч выглядывали голубые обрывки неба. Одни самолеты лениво выруливали на взлетные дорожки, разгонялись, взмывали в небо, исчезали за облаками. Другие внезапно появлялись ниоткуда, снижались, катились по полю, медленно останавливались. Багажные погрузчики везли чемоданы, автобусы — пассажиров.

А может, я не права, пришла в голову робкая мысль. Может, все-таки надо было рассказать? Что, если моему самолету не судьба сегодня приземлиться в Пулково — и Тони никогда не узнает, что однажды ночью или днем, когда мы были так близки, произошло самое обыкновенное — и самое волшебное! — чудо: зародилась еще одна жизнь. Нет, узнает, конечно, но… не от меня.

Я вспомнила, как день за днем прислушивалась к себе, — но ничего не происходило. Как поехала на автобусе в Стэмфорд, одна, наврав всем, что хочу прогуляться в одиночестве. Как купила тест. Как увидела на нем две полоски. И как целую неделю скрывала это, надеясь на то, что он все-таки состоится — серьезный разговор о нас, о нашем будущем.

Но теперь, когда я наконец осознала, что не увижу Тони еще очень долго, — а может, больше не увижу никогда! — мне стало ясно, что все причины, по которым я молчала, — мелкие, надуманные и эгоистичные. И что писать в мессенджере Фейсбука что-то вроде «дорогой, ты станешь папой» — верх пошлости. Пусть даже он не обрадуется, и я это пойму, но все равно — я должна сказать это сама.

«Правда, Маргарет? — прошептала я. — Ведь я должна сказать ему?»

Из-за тучи выкатилось ослепительное солнце, лужи на асфальте вспыхнули.

В кармане запел телефон.

— Света, мне нужно поговорить с тобой до того, как ты сядешь в самолет. Я хочу сказать тебе…

— Мне тоже надо сказать тебе… что-то очень важное, — перебила я, сделав глубокий вдох — как перед прыжком в воду…