2 глава · "Сердце млеет, гадалке внимая..."

 2 глава

Целую неделю до начала взрослой студенческой жизни, друзья провели в деревне. Объели все кусты смородины у Антонины Сергеевны и перешли на соседские, не огороженные забором, а зря. Не будет теперь варенья у доброй тёти Веры. Загадка внезапного расположения Профессора к Кириллу осталась не отгаданной: особой дружелюбности отец Малики не проявлял, сохранял холодную отстраненность, но и не гнал его взашей, как раньше, не грубил, а словно присматривался. Уже к вечеру местные прознали о приезде Профессора, и началось паломничество страждущих с ним пообщаться. Напрямую никто ничего не говорил, гости заводили беседу издалека, прощупывая почву, и к досаде своей получали отказ, такой же завуалированный, но вполне понятный. На следующий день забредали новые желающие заглянуть в будущее и разворошить прошлое.

В первый же день Дима понял, что всё уже не будет как раньше. Его лето было украдено вездесущим Эдькой. Ложные брат и сестра не гнали Мышкина, он участвовал во всех приключениях, но теперь чувствовал себя лишним, особенно бесила их привычка перекидываться началами предложений и договаривать друг за друга. А иногда они вообще обходились без слов, разговаривали глазами. Из обрывков фраз сложилась безрадостная картина: Кирилл и Малика поступили в педагогический институт, и жить будут в одном общежитие, хорошо хоть на разных этажах. Кирилл по праву кандидата в мастера спорта без экзаменов попал на физкультурный факультет. Тренер постарался, хотя серебряная медаль и так открывала широкие двери на бюджетное отделение.

Вплоть до одиннадцатого класса Малика не утруждала себя учебой, но по нужным для поступлениям предметам успела подтянуться и сдала их почти без проблем. Ей предстояло обучаться на биолого-химическом факультете. О выборе призвания девушка даже не думала, потянулась за другом, как нитка за иголкой. Второй, но не менее важной причиной послужило желание выскользнуть из-под утомительной опеки бдительного отца, вкусить студенческой разудалой свободы и наконец, жить без оглядки на репутацию Профессора.

В последний день перед отъездом друзья решили сходить на речку, встретить рассвет. Солнце едва окрасило ватный небосклон, как Дима просвистел у забора. Малика проснулась мгновенно, без мягкого перехода, будто спрыгнула с раскачивающихся качелей. Натянула ещё влажный после вчерашних заплывов купальник, поверх накинула белую футболку Кирилла. Почистила зубы, не утруждая себя расчёсыванием, расправила волосы пальцами и выбежала на веранду. Поперёк узкой застеклённой комнаты расположился надувной матрац, на котором, раскинувшись звездой, сладко спал Кирилл. В одних трусах.

Малика принялась его тормошить.

– Эдька, хватит дрыхнуть, рассвет пропустишь.

Парень не шелохнулся, едва всхрапнул, переваливаясь в глубокую стадию сна.

Малика наклонилась низко над его лицом, пряди волос мазнули по щекам Кирилла. Она хитро ухмыльнулась и по-собачьи лизнула его в нос.

Кирилл растерянно заморгал и сфокусировал взгляд.

– Уже утро? – произнёс он хриплым после сна голосом.

– Мышкин уже у калитки свистит, весь дом сейчас разбудит. – Малика кинула в друга шорты, немного погодя и футболку. – Успокаивай своё утреннее безобразие, умывайся и пойдём.

От яркого румянца Кирилла спасла смуглая кожа. Он сел, повернувшись спиной к подруге, и натянул шорты.

– Кирюха, могла бы сделать вид, что не заметила. Биолог хренов. Это нормальный физиологический процесс.

Несмотря на шокирующую прямоту, Кирилл слишком хорошо знал подругу, чтобы обманываться той лёгкостью, с которой она это сказала. Ей самой было неловко, но именно так она боролась с собственным смущением, вырабатывая цинизм и даже грубость, как противоядие от окружающего мира, с которым до сих пор продолжала воевать.

Малика уже стояла в дверях, сливаясь с предрассветной дымкой. Невысокая, но фигуристая, ничего мальчишеского в её стане не было, как бы она на это не надеялась. Трудно было поверить, что всего несколько лет назад её запросто можно было спутать с мальчиком и со спины, да и спереди тоже. В заблуждение вводили широкие плечи, теперь же уравновешенные округлыми бёдрами.

Малика оглянулась, сверкнув улыбкой.

– Будущий. И вообще не биолог, а учитель биологии.

Кирилл натянул футболку и приблизился к девушке.

– В таком случае, это не педагогично, Кирюха.

Малика неопределённо хмыкнула и легко сбежала по ступеням во двор.

Не успел Дима насладиться беседой с дамой своего сердца, как во дворе показался Кирилл, он уже почистил зубы, и даже умылся холодной водой, но всё ещё выглядел сонным.

До речки добрались на велосипедах за каких-то десять минут, обгоняя разрастающийся в небе рассветный пожар. Выехав на пригорок, бросили транспорт и уже пешком закончили путь на край высокого берега. В торжественном молчании уселись рядком, касаясь плечами. Малика оказалась посередине, но даже окружённая теплом тел, немного зябла от утренней росы.

Сероватое бледное небо, постепенно окрашивалось оранжевыми всполохами, белые облака смущённо краснели, обретая чёткие очертания. Первые лучи несмело ощупали подготовленный алыми пятнами небосвод и уже смелее прорезали воздух. Стремительно светлело, серый цвет отступал, возвращая краски в мир. Природа просыпалась одновременно с встающим солнцем. Вдалеке несколько раз прокукарекал петух, забрехали собаки. Воздух наполнялся звуками, стирая очарование момента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дима первый нарушил тишину.

– Теперь можно домой.

Малика озлоблено шикнула на друга, предупреждающе положив ладонь на его колено. В его сторону она не повернулась, смотрела на одухотворённое лицо Кирилла. Тот не двигался и даже прикрыл глаза, позволяя первым несмелым лучам скользить по щекам, губы слегка шевелились, проговаривая строчки будущего стихотворения.

Через несколько секунд Кирилл вздрогнул, распахнул глаза, болезненно ощутив, как покинуло вдохновение.

Малика поймала его взгляд.

– Покажешь?

– Это?

– Да.

– Потом.

Дима страдальчески закатил глаза. Ну вот опять начались шифры и пароли. Эти двое его не замечали, радовала только горячая ладонь подруги, прожигающая его ногу сквозь джинсы. Она даже не заметила, какие перемены в лице Мышкина вызвал этот дружеский жест.

Малика первая вскочила и принялась стаскивать через голову футболку. Дима растерянно отвернулся, а Кирилл наоборот открыто рассматривал подругу, и лицо его выглядело озабоченным.

– Кирюха, не пора бы тебе купальник на размер больше приобрести?

Девушка замерла напротив него, её глаза смеялись.

– Буду я ещё деньги тратить в конце лета на новый купальник. Этот почти новый, год назад всего купила.

Кирилл, склонив голову к плечу, пристально рассматривал малиновые треугольники ткани, натянувшиеся на груди, круглой и аппетитной. Его рука в непосредственной близости от купальника изобразила несколько описывающих взмахов.

– Выглядит опасно, твой бюст так и просится на свободу из тесного заключения. Сейчас ткань треснет, произойдёт побег.

Дима решился глянуть в сторону друзей и опешил от смелости наглого беспардонного Эдьки. Он не только открыто глазел на грудь Малики, но и не стеснялся махать пальцем в каких-то миллиметрах от неё, едва не касаясь. И при этом выглядел непростительно безразличным к прелестям девушки.

Малика равнодушно отмахнулась от указывающего перста.

– Отвали. Пока ты не приехал, никто и не замечал этого, да Мышкин? – оглянулась она в поисках поддержки к другому другу, но получив в ответ испуганный взгляд, снова пошла в нападение на Кирилла. – Нечего пялится на мои сиськи.

– Да как на них не пялиться, сами в глаза лезут. Так и хочется сказать: горшочек, не вари[1]!

Малика беззлобно толкнула Кирилла в грудь ладонью и, приблизившись к краю берега, спрыгнула в реку.

Несколько часов друзьям было не до разговоров. Вслед за девушкой, в холодную ещё воду погрузился Кирилл. Дима поначалу наблюдал с берега, он вообще не планировал купаться этим утром, думал ограничиться просмотром рассвета. Теперь же не хотелось оставлять подругу наедине с лже-братом, он никак не мог уверовать, что его ровное отношение к Малике, не прикрытие для хитросплетённой интриги, цель которой соблазнить девушку.

Когда же он решился окунуться в воду, Малика и Кирилл наоборот вышли на берег обсохнут и согреться. Пришлось купаться, чтоб его поспешное бегство из объятий реки не выглядело подозрительным. Мало того, что вода оказалась по-осеннему студёной, он никак не мог сосредоточиться на плавании и оторвать взгляд от поляны.

Малика и Кирилл сидели рядом, касаясь бёдрами, тяжелая рука парня покоилась на плече подруги. Он притянул к себе замёрзшую девушку и энергично растёр ладонью кожу на её спине.

– Твой Мышкин меня ночью прирежет. С виду тихий и мирный, а в нутрии такой вулкан клокочет. По идее тебе должно быть жарко от его горячего взгляда.

Малика мелко дрожала, зубы выстукивали дробь, искажая слова.

– Не мой. В-в-вообще не в-в-в моём в-в-вкусе.

– А кто в твоём?

Малика тяжело вздохнула.

– Ты з-з-знаешь, кто.

Кирилл какое-то время молчал. Накинул на девушку, свою футболку, нехотя спросил:

– Костя? – в голосе послышалось замешательство, переходящее в раздражение.

Малика подняла на него взгляд.

– Он даже не позвонил, представляешь? Не попытался меня найти и поговорить. Просто растворился в воздухе, будто и не было выпускного вечера, того танца и…

Кирилл заметил заминку и закончил сам.

– Поцелуя?

Малика выдержала пристальный взгляд друга.

– Ненавижу твой чёрный глаз, он всегда меня осуждает, а зелёный – всегда на моей стороне. – Она прикрыла ладонью левую половину лица Кирилла. – Это я его поцеловала.

Кирилл моргнул, жёсткие ресницы защекотали ладонь девушки, заставляя убрать.

– А он как отреагировал? – в его голосе сквозила настороженность.

– Странный вопрос. Поцеловал в ответ. А что он должен был сделать? Отплеваться и убежать от меня?

– Почему нет? Ты же ядовитая сколопендра.

Малика боднула друга плечом, он едва не потерял равновесие, но быстро выровнялся.

– Уже не важно. Он не позвонил, а когда я звонила – не взял трубку. Так что, видимо, на этом всё. Несчастный конец моей первой любви, – постаралась пошутить девушка, но печаль скрыть не сумела.

Кирилл притянул к себе подругу, поцеловал в макушку.

– Кирюха, Кирюха. Нашла о ком слёзы лить. Он тебе совсем не пара. Вот лучше на Мышкина своего посмотри. Хороший же парень, хоть и мелковат. Почему только он башку налысо бреет?

– У него кудрявые волосы, и выглядит он с ними очень… мило.

– Понятно. Что для мужчины может быть хуже характеристики «мило»?

Кирилл приподнялся, готовясь встать, но Малика потянула его за руку, заставляя снова опуститься рядом.

– Куда собрался? Признавайся. Было?

– Что было? – предпринял парень попытку изобразить непонимание.

– Вижу, что было. Ты другой. Такой обаятельно-опасный. Словно вегетарианец, впервые вкусивший мясо и нацеленный отведать все котлеты мира.

– Ну, ты права, в общем, – нехотя согласился Кирилл.

Малика сдавленно хихикнула.

– Ну и какая итальянская старушенция откупорила тебя? Надеюсь, ты дорого продал свою девственность?

– Злючка. Я тебе не гейша после мидзуагэ[2], – наигранно обиделся юноша.

– Лучше бы ты оспорил слово «старушенция». – Малика помахала рукой Диме, призывая выбираться на берег.

– Беатрис всего двадцать семь, – признался Кирилл, ожидая реакции подруги.

Малика закатила глаза и в притворном ужасе.

– Нет жизни после двадцати.

Кирилл не успел ответить на это спорное утверждение, на поляну выбрался мокрый, посиневший Мышкин, звонко лязгающий зубами.

Малика окинула его тревожным взглядом.

– Теперь точно пора домой.

Пришлось сворачивать водные процедуры и собираться обратно в деревню.

Дождавшись, когда Дима натянет вещи, Кирилл взял подругу за руку и направился к оставленным у подножья подъема велосипедам.

– Профессор, наверное, тебя уже обыскался.

Споткнувшись, Малика опёрлась на локоть друга и недовольно пробурчала:

– Он всегда знает, где я. А вот Антонина Сергеевна всю душу вытрясет.

Бабушка чихвостила их недолго, но качественно. Дима не успел тихо улизнуть к себе домой, и ему тоже досталось, правда, после головомойки его ублажили вкусным завтраком.

Через пару часов Мышкину пришлось всё-таки уйти и оставить Малику наедине с опасным Эдькой, как нарочно франтящим голым мускулистым торсом. Можно подумать его смуглой коже не хватило солнца в Италии, где он провёл два месяца на спортивных сборах.

До вечера друзья нежились в тени берёзы, разложив покрывало прямо на траве, позади беседки, воспользовавшись ею, как укрытием от солнца. Перекусили варёной кукурузой, и наслаждались последними днями безделья. Кирилл записывал в блокнот строчки, навеянные утреней вылазкой к речке, а Малика заснула, уложив голову на его колени. Одурманивающе пахло спелыми яблоками и чабрецом, и вскоре Кирилл тоже поддался дрёме.

Сумерки на юге скоротечные и плотные, день угас быстро, без плавных переходов, за какие-то минуты сменившись ночью. Рядом с задремавшими друзьями прошуршали шаги, вслед за ними раздался цокот каблуков.

Малика открыла глаза и приподняла голову.

– Эдька, проснись. В беседке, кажется Профессор и не один. Кто-то его всё-таки уговорил поработать.

Кирилл не умел выпадать из грёз, так же быстро, как подруга. Сначала плавал в каком-то промежуточном состоянии, органы чувств начинали работать хаотично, по очереди. Только спустя минуту он мог мыслить и двигаться полноценно.

В беседке зажегся свет, маломощная лампочка накаливания без абажура разгоняла свет над макушками посетителей, оставляя под скамейками непроглядную первозданную тьму. Первым в круг света вошёл невысокий мужчина в чёрной рубашке с воротником стойкой. На его груди мрачно поблескивали металлические цепи, надетые в несколько рядов. Некоторые из них заканчивались амулетами, в основном собственного изготовления. Выглядел он не слишком представительно, даже комично из-за обилия кустарных украшений на шее и руках. Но стоило заглянуть в его матовые чёрные глаза, лишённые блеска, и пропадало желание насмехаться над нелепым, словно из низкопробного театра, костюмом доморощенного ведьмака.

Малика подползла на коленях к низкому проёму и нашла взглядом отца. Он сидел к ней боком, напротив него стояла слегка полноватая, ухоженная женщина с собранными в косу волосами. Гостья стояла у входа в беседку, неосознанно выбрав это местоположение: если возникнет такая необходимость, помчится без оглядки. Женщина чувствовала себя неловко и явно боялась того, к кому пришла за помощью, её пальцы сжали край деревянного стола, потемневшего от времени и пролитых напитков.

Рядом с щекой Малики шевельнулся воздух, прямо над ухом раздался напряжённый шепот.

– Если Профессор увидит, что мы подглядываем, хана нам обоим. – Кирилл придвинулся к подруге, и слегка надавил ладонью на её голову, заставляя пригнуться.

– Тсс. Пару секунд посмотрим.

Малика заворожено смотрела на тонкие кисти с узловатыми пальцами, ловко и даже изящно тасующие колоду карт. Это были обычные карты, не Таро, самые стандартные игральные, купленные в составе большой партии в магазине. Единственное, что делало их особенными – на каждой колоде перед тем, как использовать её для гадания, по нескольку минут сидела Малика в качестве непорочной девицы. Девушка с ужасом ожидала того дня, когда придётся отказаться от этой почести и признаться в своём грехопадении. Скрыть это не удастся и полетит тогда бракованная не обсиженная девственницей колода прямо с балкона, вслед за самой Маликой.

***

Насколько Малика помнила, отец всегда зарабатывал на жизнь именно таким экстравагантным способом – гаданием на картах, кофейной гуще, иногда баловался хиромантией. Доходы получались нестабильными скачкообразными, выдавались дни, когда они ели креветки и ананасы, но случались и периоды на картошке и воде.

Около двадцати лет назад Андрей Иванович Рейтерн носил статус преподавателя в институте. Профессором не смотря на теперешнюю кличку не был, остановился на звании кандидата медицинских наук. Уже тогда умело пользовался рентгеновским взглядом, вызывая оторопь и уважение в студентах. К тридцати восьми годам среди коллег друзей не заимел, но не страдал от одиночества. Ему хватало собственного общества, пока судьба не свела со студенткой Лерой.

Непутёвая второкурсница провалила сессию из-за несданного даже с третьего раза предмета Андрея Ивановича. На одном из индивидуальных занятий, девушка не придумала ничего лучше, как соблазнить строгого лектора. Не обласканный женским вниманием, он легко попал в ловушку более опытной по части отношений студентки.

Сессию Лера так и не сдала, вскоре была отчислена, зато преуспела в кое-чём другом – она забеременела. Профессор не отказался от ребёнка, сразу же предложил девушке сожительство, но не штамп в паспорте, на который она так рассчитывала. Вскоре сама Лера была рада, что узы брака не приковывают её к Андрею Ивановичу. За три с половиной года их совместной жизни мужчина сильно переменился.

Он и раньше был мрачный и немногословный, но уважаемая должность преподавателя, приличная зарплата и вменяемое поведение удерживали Леру какое-то время от побега. Когда родилась Малика, увлечение Профессора оккультизмом и мистикой перешло границу обычного хобби, всецело завладев его временем и мыслями. Из института его попроси уйти, это не расстроило Андрея Ивановича, наоборот стало толчком к тому, чтобы превратить своеобразное увлечение в работу. В узких кругах он получил прозвище Профессор, приклеившееся теперь уже намертво.

Внешние изменения происходили постепенно, сначала затронули привычку одеваться. Чёрный цвет методично вытеснял остальные цвета из гардероба мужчины и как только одержал победу в замкнутом пространстве, стал переселяться в квартиру. Исключение делалось только для спальни Малики, здесь вообще не происходило никаких трансформаций. Даже когда она родилась, в комнате не появилось ничего откровенно детского. Ни кроватки, ни ходунков, ни ярких игрушек. Малику просто вписали в существующее пространство, решив, что детство слишком короткая пора, чтобы об этом беспокоиться. Покупалось только самое необходимое, никаких излишеств. Спала она на одной кровати с мамой, играла чем придётся: прищепками, крышками, пуговицами.

Уже через год кухня приняла облик таинственного логова чернокнижника. Профессор обрёл определенную известность и, не смотря на увещевания сожительницы, к прежней жизни возвращаться не планировал.

Первое время Лера терпела и планомерно тратила накопления, в основном на себя. Если внезапно просыпался материнский инстинкт – на маленькую дочку. Через год, очистив до блеска счета в банке и распотрошив заначки мужа, она отпраздновала трёхлетие Малики, а на следующий день сбежала в неизвестном направлении.

После побега Леры, в жизни Андрея Ивановича почти ничего не изменилось. Малика ходила в детский сад, а вечером занимала себя сама. Ела хорошо, слушалась, не приставала с расспросами. Иногда он забывал о существовании дочери и вспоминал, когда приходила квитанция об оплате детского сада. Уже через год девочка стала самостоятельно выходить во двор, и клиенты стали приходить гораздо чаще. Старушки на скамейках кривились, встречая очередную опасливую незнакомку на подходе к дверям подъезда, шушукались, укоризненно качали головами, и тайком сами наведывались к Профессору.

Андрей Иванович имел особенный взгляд на воспитание – свобода приправленная строгостью в тех, моментах, которые он считал необходимыми и полная вседозволенность там, где общество ставит границы. В принципе запрещалось то, что ему самому не нравилось или доставляло неудобство. Поэтому Малика очень скоро научилась быть невидимой и всё что можно утаивать.

Профессор не скрывал от дочки свой род занятий, рано научил раскладывать карты считывать с них информацию. Девочка не слишком хорошо запомнила классические названия мастей, да и считать тогда не умела. То, что для кого-то выглядело как крестовый туз, для неё представлялось казённым домом, а пиковая шестёрка – поздней дорогой. Андрей Иванович с удовлетворение замечал, что в его дочке есть эта неуловимая способность заглядывать в будущее и по заказу ворошить прошлое.

Интерес к оккультизму отец поощрял, но подглядывать за процессом гадания приходящим клиентам строго запрещалось. Профессор сулил конфиденциальность своим посетителям. На это делался упор в рекламе, размещённой в местной газете и на нескольких сайтах в интернете, и он держал своё обещание.

Малика слушалась отца, пока в ней не проснулось любопытство. Оно завладело её натурой, подавляя другие черты характера и даже трепет перед Профессором. Противиться этому зудящему чувству оказалось решительно невозможно.

Случайно подслушав телефонный разговор отца с очередной клиенткой, Малика решилась тайно посетить сеанс гадания. Она заранее вытащила из буфета банки и коробки, освободив место для себя. Скорчившись в неудобной позе, легла так чтоб, щель между дверцами оказалась как раз напротив глаз. Ждать долго не пришлось. Клиенткой оказалась молодая девушка в роскошной светло-рыжей шубе. Малика сразу решила, что гостья самая красивая на свете, хотя бы потому, что ни одна деталь её гардероба не была чёрной. Шубу девушка расстегнула, но не сняла, обозначая кратковременность своего визита.

Первым сел отец, после недолгого колебания на край стула присела и девушка. Без экивоков и предисловия приступила к делу.

– Мне нужно, чтобы вы помогли избавиться от ребёнка.

Профессор нахмурился.

– Может вам в женскую консультацию обратиться?

Девушка заерзала на стуле.

– Ребёнок не мой. Беременна другая женщина.

Профессор приподнял бровь, его пальцы нервно теребили колоду карт.

– И какой же помощи от меня вы ждёте?

Девушка на мгновенье растерялась.

– Сделайте заговор на смерть ребёнка.

Андрей Иванович наклонил голову к плечу, став похожим на чёрного нахохлившегося ворона. Малика затаила дыхание, учуяв напряжение, искрящее в воздухе. А вот гостья не почувствовала, как изменилось настроение Профессора.

Внешне он оставался спокойным, но голос уже дрожал.

– Как вы обо мне узнали?

– Какая разница? – Гостья отступила к двери.

Андрей Иванович проявил редкостное хладнокровие, не выгнав девушку сразу же, и нашёл в себе силы, произнести:

– Я не занимаюсь такими вещами. Мог бы погадать, но, пожалуй, откажусь.

Девушка отрицательно махнула головой.

– Без вашего гадания знаю своё будущее. Сергей женится на Валерии из-за ребёнка и навсегда будет для меня потерян. Я хорошо вам заплачу.

– Нет. Уходите.

Малика явно слышала гнев в голосе отца, который всё ещё оставался незаметным для гостьи. Какое-то время гостья смотрела на него, словно пыталась убедить взглядом, но не получив ответа, ринулась к выходу.

Андрей Иванович около минуты не шевелился, смотрел в одну точку. Резко вздрогнув, будто его тело прошибло током, опустился на стул и разложил карты. Молча рассматривал стол, будто вообще ничего не видел. Разозлившись, смахнул получившийся расклад со стола и вышел из комнаты.

Выждав на всякий случай минут пять, Малика выбралась из буфета. Нога онемела от лежания в неудобной позе, кровообращение восстанавливалось медленно с неприятным покалыванием. Её взгляд наткнулся на несколько крат, избежавших полёта на пол. Три из четырех мастей – пики, в том числе перевёрнутый туз. Насколько девочка помнила, это означало для кого-то верную смерть. В тот день это слово не взволновало Малику, она вообще не задумывалась о ней до семи лет.

Малика хорошо запомнила последний день лета, но не потому, что ей предстояло пойти в первый класс. В тот день она впервые увидела похороны.

Малика выбежала во двор и остановилась на крыльце, обдумывая, чем лучше заняться: половить ящериц на пустыре или забраться на ничейное персиковое дерево во дворе и достать последние в этом году плоды с самой верхушки. Её озабоченный взгляд прошёлся по детской площадке, губы скривились в презрительной усмешке: на краю песочницы сидел Кирилл. Мальчик больше не играл в одиночестве. Легко и быстро он влился в дворовую компанию и даже временами верховодил, придумывая новые развлечения. Задиристые Сенька и Виталик, старше на целый год и уже второклассники, позволяли иногда верховодить. Будучи уже школьниками, обычно они пытались помыкать малышней, гоняли их по мелочам и нередко задирали. По отдельности их не воспринимали, только вдвоём, хотя выглядели они словно противоположности друг друга. Сенька – весь удлинённый, тонкий, как цапля, с белёсыми бровями и такими же невыразительными ресницами. Виталик коренастый, как бочонок, смуглолицый с одной пушистой бровью над угольно-черными глазами.

Новенький казалось не сделал ничего для того, чтобы стать заводилой, просто не боясь высказывал своё мнение и знал много необычных игр. Если Кирилл появлялся во дворе, Малика находила себе другое занятие где-нибудь подальше, злясь на друзей, предавших её, и на саму себя за упрямство.

Малика раздражённо фыркнула и отвернулась, глаза наткнулись на странный деревянный сундук у соседнего подъезда. Из подъехавшей машины вышли незнакомые люди, одинаково хмурые и ссутуленные горем. Из подъезда вышло ещё несколько человек, таких же печальных и молчаливых, они молча обнялись с приезжими.

Девочка подкралась поближе и остановилась возле лакированной крышки гроба, пристроенной у стены. Она коснулась гладкой поверхности и, найдя в группе людей знакомую старушку, спросила:

– Это что за сундук такой?

– Это гроб, – тихо отозвалась пожилая женщина, подходя ближе к девочке.

– Что там будут хранить?

– В него положат Веньямина Михайловича.

Малика опешила.

– За что? – Она оглянулась на крышку гроба, оценила её узость и заволновалась. – Там же совсем неудобно, на бок не ляжешь.

Старушка тяжело вздохнула.

– Он умер, деточка. И в этом гробу его похоронят на кладбище.

Малика смутно помнила упомянутого мужчину. Он редко выходил на улицу, а с зимы и вовсе не показывался. В животе стал завязываться узел страха, кожа покрылась мурашками. Девочку ужаснула мысль, что кого-то могут уложить в деревянный ящик и закопать в землю. И эта земля будет давить сверху, не вздохнуть, не встать, кричи – никто не услышит. Малика помнила, как выглядит кладбище в деревне, они ходили туда с папой, навещали дедушку, которого она никогда не видела. Но раньше она не задумывалась, что там под землёй лежат люди. Очень много людей. Мёртвых людей.

Малика попятилась назад, боясь закричать. Тело Веньямина Михайловича ещё не вынесли, и увидеть, как это произойдёт, совсем не хотелось. Она убежала на пустырь, не оглянувшись, хотя слышала, как Сенька и Виталик звали её играть в мяч. Ящериц не ловила, не до того было. Сидела на большом валуне абсолютно неподвижно: переживала сделанное открытие. При полной внешней неподвижности, внутри девочки бушевал ураган чувств, довлеющим из которых был страх. Никогда Малика так не боялась чего-то непонятного, невидимого, неотвратимого. И никто не мог ей помочь пережить это чувство. Ужас перед смертью погрузился в подсознание, но порой прорывался жуткими снами и фобией закрытых пространств.

С того дня девочка начала бояться темноты, но признаться в этой слабости не могла ни отцу, ни друзьям. Каждый раз, заходя вечером в неосвещённый подъезд, её накрывала волна паники, и она сломя голову летела по ступенькам к спасительной лампочке над дверью своей квартиры.

Несколько часов Малика бродила по пустырю, вдоль канавы, собирая колючие репейники, складывала их в карман, у неё зародилось смутное предчувствие, что сегодня снаряды ещё пригодятся. Во двор она вернулась к обеду, сразу направилась к персиковому дереву. Недалеко расположилась дворовая компания. Прямо на асфальте они играли в карты, постоянно оглядывались на окна, чтоб не пропустить бдительного родителя, который захочет отобрать у них азартную забаву.

Девочка какое-то время прислушивалась к игре, поедая добытый с верхушки персик, потом прошлась по краю забора и спрыгнула чуть ли не в центр круга, образованный игроками.

Не дожидаясь шквала протестующих воплей, надменно процедила сквозь зубы:

– Нудятина. Я лучше придумала. Кто не трусит, тому погадаю.

Кирилл принялся собирать свои карты, избегая взгляда соседки. Танечка резко встала.

– Ну, я. Раз уж ты дочка ведьмака, расскажи, куда делся мой любимый котёнок?

Малика села прямо на асфальт, сложив ноги по-турецки, через рваные джинсы выглянули острые коленки. Она протянула руку.

Кирилл сложил карты аккуратной стопкой и вложил в её ладонь.

– Не помни, они новые.

Малика ловко перетасовала карты и сделала первый расклад. Дети нависли со всех сторон, опасаясь пропустить сеанс гадания. Затихли в ожидании и предвкушении.

Уже через секунду Малика поняла, что не будет озвучивать то, что увидела и придумала свою версию.

– Твоего котёнка украли. Люди на машине ехали, увидели какой он хорошенький и забрали себе домой. Балуют его теперь вкусняшками.

Танечка скривилась:

– Вот, гады! – кратковременно возмутилась она и тут же забыла о котёнке. – А что ещё карты говорят?

Малика собрала колоду и снова разложила только по-другому. Ничего плохого и неприятного карты не обещали. Именно это разозлило Малику, поэтому она начала выдумывать предпочтительный для себя вариант.

– В первом классе ты будешь учиться хуже всех. С тобой никто не будет дружить, будут называть тебя ябедой и обкидывать в столовой едой.

Танечка аж задохнулась от возмущения.

– Дура, дебилка! Сама будешь хуже всех! Ты даже читать ещё не умеешь, а я весь год ходила на подготовительные занятия. Мама за них, знаешь сколько заплатила!?

Малика не ответила, резко встала, вынула из кармана комок репейников и закинула их прямо в рыжую шевелюру Танечки.

Танечка затопала ногами и заверещала. Кинуться на Малику не посмела, слишком у той репутация была опасная. В бессильной ярости сжала кулаки и зловеще пообещала:

– Ты ещё пожалеешь.

Малика не стала дожидаться окончания истерики и, оставив ребят в разной степени удивления, направилась к своему подъезду. Сзади её догнал Кирилл.

– Я видел, как котёнка машина раздавила. Не стал говорить, чтобы не расстраивать Танечку. Сан Саныч его на пустыре закопала.

Малика резко остановилась и грубо оттолкнула мальчика.

– Чего привязался? Отвали.

Кирилл изумлённо отступил.

– Мы же с завтрашнего дня в одном классе будем учиться. И Танечка тоже. Вместе будем в школу ходить.

Малика скривилась.

– Я сама по себе. Отвали, говорю по хорошему, а то нос тебе раскровякаю.

Кирилл рассердился.

– Знаешь кто ты? Скорпионша ядовитая! Это ты про себя на картах всё увидела. Злючка-колючка!

Вылетевшее сгоряча обзывание из уст воспитанного Кирилла надолго превратилось в прозвище Малики. Но открыто так её называть мало кто решался. Первые смельчаки заполучили фингалы и другие телесные повреждения, а новых желающих испытать ядовитость скорпионши длительное время не появлялось.

[1] Горшочек, не вари! – выражение из сказки « Горшочек каши. По велению хозяина горшочек начинал варить кашу и варил её столько, что она вываливалась через край. Переставал варить только, после произнесения приказа: «Горшочек, не вари!»

[2] Мидзуагэ – в данном случае Кирилл имеет ввиду обряд вросления гейши, сопровождающийся выставлением девственности на продажу.