Глава 37 · Рид

Сочельник

Маленький домик Вудсов разительно отличался от моей просторной квартиры в «Голден Плаза», но всякие милые мелочи вроде покрытой трещинами кружки с надписью «Лучший на свете папуля», которую в моей приемной семье давно бы уже выбросили на помойку, счастливых семейных снимков в рамках на каминной полке или засечек роста Мэдди на выцветших обоях гостиной наделяли этот дом душой. На семейных ужинах и праздничных корпоративах я обычно играю угрюмого говнюка, от которого все быстро устают и больше никогда не приглашают, но в гостях у Вудсов я чувствовал себя комфортно и не мечтал поскорее свалить.

С отцом Мэдди Гэри мы быстро нашли общий язык. Он угостил меня горячим пуншем с корицей, клюквой и апельсиновой цедрой, рассказал о детстве своей дочери, о трагедии, унесшей жизнь его любимой жены, о баре «Кроличья нора», в котором работает поваром, и, конечно же, о своей одержимости хоккеем. Мы проговорили несколько часов. И оно того стоило, даже несмотря на то, что временами я чувствовал себя немного потерянным, петляя в бесконечном лабиринте тем, которые сменялись со скоростью экспресс-поезда, потому что Гэри, как и его дочь, любил болтать без умолку. Мэдди вообще многое унаследовала от отца – карий цвет глаз, ямочки на щеках, обалденное чувство юмора и душевную доброту.

«Спасибо, что не член», – добавил внутренний голос, и я мысленно велел ему заткнуться.

Когда праздничный ужин был готов, мы поднялись на второй этаж. Мэдди нырнула в свою спальню, чтобы принять душ и переодеться, а Гэри провел меня дальше по коридору и остановился у двери, на которой висела потертая наклейка с логотипом нашей команды. Мужчина дернул за ручку и жестом пригласил меня войти.

На первый взгляд это была обычная спальня: стены, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, из мебели только письменный стол, шкаф, комод и небольшая кровать из темного дерева с кованым изголовьем. В комнате пахло свежим постельным бельем, приправленным ароматом старой древесины.

Зато на столе стояло множество фотографий в рамках. Я взял в руки первую попавшуюся, чтобы рассмотреть ее, и буквально почувствовал, как сердце в груди стало на сто фунтов тяжелее, болезненно упираясь в ребра. На ней был я, гордо поднимающий свой первый Кубок Стэнли.

– Черт возьми… – выдохнул я. – Это был один из лучших сезонов в моей карьере.

Следующая фотография – мой дебютный матч в составе «Дьяволов», где я обнимаюсь с парнями на льду, празднуя победу. Следующая – мой первый хет-трик в НХЛ. Следующая – мой победный буллит на втором полуфинале шестьдесят пятого матча всех звезд…

Гэри подошел ко мне сзади и похлопал меня по плечу.

– Ты чертовски хорош в том, что делаешь, сынок.

Услышав в его голосе гордость, я почувствовал, как в горле растет ком.

Гордость за меня.

Не то чтобы мои достижения никак не выделялись в приемной семье, но ни моя мать Линда, ни отец Бадди, ни даже любимая сестра Сав никогда не говорили о моих карьерных успехах как о чем-то действительно важном и значимом. Практически вся моя жизнь была посвящена победам и завоеваниям, но я всегда ощущал себя одиноким в этой борьбе.

– Спасибо, – ответил я, разворачиваясь к Гэри лицом, затем прочистил горло и добавил: – Ваши слова много значат для меня.

Гэри фыркнул и улыбнулся, поправляя козырек своей засаленной бейсболки.

– Скажешь тоже. – Он выглядел смущенным и взволнованным. – Срань господня, сам Рид Харди…

Мистер Вудс принялся расхаживать по комнате, бормоча что-то себе под нос, чего я не мог разобрать, а затем вернулся и крепко обнял меня.

– Похоже, объятия в вашей семье что-то вроде второй религии, – с улыбкой произнес я, когда он отстранился, и мы оба рассмеялись.

Следующие полчаса пролетели как одно мгновение. Гэри показал мне пачку билетов на все знаковые матчи «Дьяволов» (при этом он не был ни на одной из этих игр, а использованные билеты приобретал на «eBay»), коллекцию именных маек и футболок с нашими автографами, хренову кучу черно-красного мерча…

– …И наконец, жемчужина моей коллекции! – торжественно объявил мистер Вудс, извлекая из комода джерси с моим игровым номером. – Две тысячи шестнадцатый год. Первый раунд плей-офф против «Миннесоты». Та самая джерси, на которую пролилась кровь сразу трех игроков команды соперника. Эта массовая драка была легендарной. Как же я переживал за тебя, сынок…

– Ради этого свитера папа продал свою любимую коллекцию детективов, включающую очень редкие издания, которая досталось ему в наследство от родителей, – раздался за моей спиной голос Мэдди.

– И ни на секунду не пожалел об этом, – отрезал Гэри.

Я обернулся и застыл с открытым ртом, ошеломленно глядя на вошедшую в комнату Мэдисон. Ее волосы были уложены свободными волнами, ниспадающими на плечи шелковым медным водопадом, макияж – сияющим и естественным, а короткое изумрудное платье с глубоким декольте безупречно облегало каждый изгиб хрупкой фигуры, подчеркивая изящные линии тела.

Однажды я уже видел Мэдди в платье, в ресторане, но в тот вечер мне было наплевать, как она выглядит: я был в отчаянии и был эгоистом. Но сейчас…

Святой. Грешный. Ад.

Мне до смерти хотелось перекинуть ее через плечо и отнести с глаз впечатлительного отца… Куда-нибудь подальше, где я мог бы снять с нее это платье. Но это стало бы невежливым по отношению к Гэри, а мне нравился этот мужик.

– Ты… – Мне пришлось дважды прочистить горло. – Ты охренительно прекрасна.

Ее щеки порозовели, а на лице расцвела застенчивая улыбка. Стоящий рядом со мной Гэри тихо всхлипнул, закрывая морщинистыми руками лицо.

– Пап! – Мэдди бросилась обнимать отца, а я отвесил себе мысленный подзатыльник.

Проклятие. Не стоило выражаться при ее старике.

– Этот парень так любит тебя, букашка, – покачал головой мистер Вудс. – Когда-то я так же смотрел на твою мать.

Его слова ударили меня под дых. Сердце застучало с головокружительной скоростью. Я открыл рот, но тут же закрыл его, судорожно вздохнув.

– Папочка, это всего лишь магия открытого платья, – смущенно пробормотала Мэдисон, отстраняясь.

– Старика не проведешь, – усмехнулся Гэрри, глядя на меня своими пронзительными карими глазами. – Разве я не прав, сынок?

Прежде чем я смог ответить, раздался громкий вой Ролло, который все это время мирно спал в гостиной, а затем послышался чей-то смех и возбужденные голоса.