Глава 14
В театр Эвелина все-таки пошла. Как не пойти, если только и ждут, когда же она, Эвелина, оступится, когда же ошибется, давши повод влепить выговор.
Не дождутся.
Брови?
Что брови… нарисовать недолго. И прятать их, рисованных, не стоит. Напротив. Если что она и поняла, так это одну простую вещь: прятать что-либо от коллег бессмысленно. А потому волосы она зачесала гладко, собрав в обыкновенную гульку, которую украсила доставшеюся от бабушки заколкой. Заколка была хитрой, позолоченной и с зачарованными бубенчиками.
За нее Эвелине предлагали пятьдесят рублей.
И очень недовольны отказом остались.
Пускай.
Подумалось, что стоило бы такси вызвать, но… денег почти не осталось. Заплатили за прошлый месяц скудно, премии выровняв, мол, всем по справедливости. И главное, никто-то и слова не сказал против этой справедливости и того, что отчего-то Савельевой, которая новому худруку отказывать не стала, а проявила должное понимание, эта справедливость не коснулась.
Шубу Эвелина тоже бабкину взяла, пускай не соболью, похуже, из темной гладкой норки, для которой определенно было еще не время — осень только-только началась — но уж слишком ей хотелось досадить им. Всем тем, кто сам ни на что не способен, кроме как за спиною шипеть.
Вот так, в шубе и с бубенчиками в волосах.
С перстнями, про которые бабушка ворчала, что вовсе они даже поддельные, копеешные, с обидою своей и поехала в трамвае.
На нее косились.
Кто с восхищением, кто с завистью, но больше с недоумением.
Зря она, наверное. В трамвае пришло понимание, что нужно было бы иначе одеться, поскромнее. Что, может, многие беды Эвелины не от других происходят, а от ее характера поганого. Но не поедешь же переодеваться?
Поздно.
И оставалось лишь голову держать высоко.
— А, явилась, — Прокофьевна, служившая при театре едва ли не с царских времен, к появлению Эвелины отнеслась без должного пиетета. Впрочем, пиетета она не испытывала даже перед директором театра, не говоря уже о людях прочих. С другой стороны, при всем том была она женщиною не злой, без подлости, но даже напротив, местами весьма жалостливой. — Искали тебя.
— Кто?
Эвелина покосилась на часы.
Нет, не опоздала.
Даже на грим время останется, хотя сегодня по плану репетиция на черную, без грима.
— Так… сам, — стальные спицы в руках Прокофьевны качнулись, потревожив клубок шерстяных ниток. — Трижды прибегал. Наскипидаренный…
Клубок был сунут в стеклянную банку, откуда сбежать и не пытался. Нить от него тянулась к носку, который Прокофьевна вязала столько, сколько Эвелина себя помнила.
Вот же…
Новость не обещала ничего хорошего.
— Шубу вот повешу…
— Сюда давай, — Прокофьевна ткнула пальцем на тумбу, заменявшую ей стойку. — А то еще попортят… эх, девка, девка, когда ж в твоей голове ума-то прибудет?
Вопрос был исключительно риторическим.
— Нечего гусей голым задом дразнить.
— Спасибо, — тихо произнесла Эвелина, скидывая шубу, которая тотчас исчезла в тумбе. А ведь гляделась тумба не такой и большой. Прокофьевна лишь рукой махнула, мол, что с тебя, болезной, взять-то.
Но неожиданно этот разговор успокоил.
И сил придал.
Выгонят?
Пускай.
Эвелина найдет себе занятие… пусть она ничего-то не умеет, кроме пения, но… она не станет унижаться. Бабушка никогда, и она тоже… и…
— Ах, дорогая моя, — голос Макарского был сладок, что патока. И поневоле Эвелина насторожилась. — А я уж заждался, право слово… но красивой женщине можно… красивую женщину не грех и обождать.
Рассеянный взгляд его застыл на лице Эвелины и почудилось в этом самом взгляде предупреждение.
— Мне кажется, я не опоздала, — Эвелине удалось улыбнуться вот так, легко, будто ничего-то не происходит, не происходило и никогда-то не произойдет.
Да и вовсе, право слово, какие могут быть потрясения в волшебном мире театра?
И при посторонних.
— Отнюдь, Эвелиночка, отнюдь. Вы как всегда пунктуальны… просто удивительное качества… наша Эвелина преисполнена… просто переполнена талантами.
Он мерзковатенько хихикнул. И Эвелина поняла, что, вероятнее всего, искать новую работу придется куда раньше, нежели она предполагала. Столь отвратительно угодлив Макарский делался лишь, имея дело с людьми, коих он полагал не просто стоящими выше, но и опасными, способными навредить или же, напротив, поспособствовать его, Макарского, карьере.
И стало быть, не простит отказа.
А отказать придется.
Эвелина оперлась на руку и шагнула в кабинет, из которого пахло сигаретами и коньяком.
— Знакомьтесь, Матвей Илларионович, эта наша звезда… наш талант… — Макарский закатил глаза, правда, было не понятно, кем именно он восхищается, Эвелиною ли или же этим самым Матвеем Илларионовичем, расположившемся в кабинете Макарского так, будто бы полагал этот кабинет своею собственностью.
Взгляд Эвелина выдержала.
Ко взглядам она привыкла, и отнюдь не только восхищенным. Восхищались ею лишь на сцене, издали, а стоило приблизиться и…
…этот хотя бы не облизывал.
Военный.
Определенно военный и дело даже не в форме, но в том, как сидит она, выказывая немалую привычку эту самую форму носить. И поставь вот этого, с генеральскими погонами, рядом с Витюшей Костромским, который уж пятый год кряду играет генералов, отчего возомнил себя если не гением, то близко, сразу станет понятно, кто настоящий.
Нельзя сказать, чтобы красив.
И хорошо. Красивые мужчины вызывали у Эвелины раздражение, особенно когда с этою своею красотой носиться начинали. Про Макарского вон шепчутся, что он и волосы завивает, и спать изволит в папильотках, и усы чернит, а то и гримом не брезгует, но в последнее Эвелина не больно-то верила.
Но все равно покосилась.
Худрук застыл в какой-то на редкость неестественной позе.
Полупоклон?
И руки прижал к груди. И шею вытянул совершенно по-гусиному, отчего вытянулось и лицо, увеличивши этакое случайное с гусем сходство. И без того немалый нос Макарского будто бы стал еще больше. Узкие щеки запали. А бакенбарды распушились, словно перья.
— Добрый день, — произнесла Эвелина мягко.
И руку подала.
Ее приняли крайне осторожно, явно не зная, что делать, пожать ли, поцеловать ли. Задержали. И отпустили.
— Добрый.
Голос у генерала оказался низким, бархатистым. Опасным.
И сам он…
Нет, определенно некрасив. Лицо брыластое, лобастое, с теми крупными чертами, которые хороши у породистых собак, но никак не у людей.
Молод.
Для генерала.
И значит, действительно опасен, если в годы ранние взлетел столь высоко. Но глядит спокойно. С толикой восхищения, что неожиданно приятно, однако восхищение это — не стоит обманываться — по сути своей лишь дань вежливости.
Эвелина склонила голову, повернулась, позволяя полюбоваться собственным профилем.
И не дожидаясь приглашения, опустилась на мягкий диванчик, про который в театре изрядно сплетен ходило, едва ли не больше, чем про самого Макарского. Эвелина предпочла о них забыть.
Временно.
Ногу за ногу забрасывать не стала. Но вот платье расправила. И замерла, ожидая продолжения.
— Я… пожалуй… оставлю вас, — спохватился Макарский. — Эвелиночка… все расскажет… поможет…
Он попятился и так, как был, спиною вперед, вышел в дверь, оставивши твердую уверенность, что у Эвелины выбора не осталось. Подобным мужчинам не отказывают.
Но и согласиться…
Нет, этот человек, в отличие от многих, с которыми Макарский пытался ее знакомить, еще не разобравшись в характере Эвелины, вовсе не внушал отвращения. Но это же еще не значит, что она должна взять и просто согласиться на…
На что, собственно?
— Прошу прощения, — произнес генерал, поднимаясь. — Я… предпочел бы побеседовать в ином месте. Если вас не затруднит.
— У меня репетиция, — Эвелина решила не капризничать, но лишь поставить в известность.
На всякий случай.
А то после скажут, что прогуляла.
— Думаю, этот вопрос мы уладим, — он умел улыбаться. И руку на сей раз подал так, как надлежит подавать даме. — В этом городе есть приличный ресторан?
— Есть, — Эвелина поднялась.
Рука оказалась крепкой.
Теплой.
И вдруг подумалось, что, если бы ее, Эвелину, пригласил не этот подозрительный до крайности генерал, но тот новый жилец их, она бы согласилась и на «Чебуречную». Тем паче, что чебуреки делали там отменные.
— Тогда всецело доверюсь вашему вкусу…
…а шубу Прокофьевна подала так, что ни у кого не осталось сомнений, что делает это она исключительно из личной к Эвелине расположенности, и не имеет ни малейшего желания подавать шубы кому-то еще, даже генералам.
Он же лишь бровь приподнял.
И ничего не сказал.
И молчал до самого ресторана, куда отвезло их генеральское авто. И в молчании этом Эвелине чудилась то угроза, то предупреждение, и потому она старательно гнала прочь недобрые мысли, глядела в окно, стараясь не кусать губы, но играть в беззаботность.
Не получалось.
…столик нашелся.
И не столик, целый кабинет, о существовании которых Эвелина догадывалась, но заглядывать в них до сегодняшнего дня не заглядывала. Да и теперь с огромною бы охотой воздержалась.
…чебуреки — это не так и плохо.
Но генерал не поймет.
— На ваш вкус, — сказал он официанту, отмахнувшись от меню. — А вы…
— Тоже положусь на ваш вкус, — Эвелина опустилась на диван, чересчур уж низкий и мягкий, чтобы сидеть на нем было удобно.
…и мысли в голову опять полезли не те.
Официант удалился, и стало совсем уж неуютно.
— Прошу прощения, — генерал откашлялся и сел.
На стул.
По другую сторону стола.
И будь перед ней человек иной, Эвелина решила бы, что опасаются именно ее.
Опасаются?
Ее?
Глупость несусветная!
— Гм… не знаю… что вам сказали, — с несвойственной ему прежде нерешительностью начал генерал. — Мне характеризовали вас, как человека в высшей степени порядочного.
Эвелина удивилась.
— …и лишенного обычной для женщин… легкомысленности… извините.
Эвелина извинила.
На всякий случай. Не извинять малознакомых генералов было… не принято. Да и опасно.
— И потому… вполне вероятно… мое предложение покажется вам странным… и даже, возможно… оно оскорбит вас. Прошу прощения…
Он замолчал.
А Эвелина вздохнула.
И решилась:
— Простите, но… я не стану вашей любовницей, — сказала она.
— Что?
Теперь на лице генерала появилась выражение растерянное и какое-то несчастное.
— Вы, безусловно, мужчина видный, — Эвелина посмотрела на стол, но из напитков пока подали лишь водку в запотевшем графине. — И я всецело осознаю, что ваши возможности… велики… и вы многое можете сделать для театра и меня лично…
…например, заткнуть Макарского, а может, и вовсе спровадить обратно в Москву. Или не его, но саму Эвелину, ведь если за нее попросит генерал, то пробы она пройдет…
…и не проще ли согласиться?
Всего раз.
— Однако… у меня принципы, — водки она все-таки налила и протянула рюмку Матвею Илларионовичу, которую тот принял и опрокинул разом.
Выдохнул.
И повеселевши вдруг, произнес:
— Это хорошо… это просто чудесно… и вы даже не представляете, насколько!
Эвелина удивилась.
Ей даже обидно стало. Немного. Никогда-то до сего дня ее отказ не воспринимали с таким нечеловеческим воодушевлением, будто только и ждали, что этого отказа.
— Простите… говорить красиво не приучен, — генерал встряхнулся. — Я опасался, право слово, что преувеличивали вашу… принципиальность. Но рад, несказанно рад… любовница мне не нужна. Мне жена требуется.
И это признание окончательно ошарашило.
А меж тем подали закуски. Икру красную. И черную тоже — в крохотных вазочках. Лимон, резанный полупрозрачными ломтиками. Балык из семги, тоже полупрозрачный, сквозь розовое мясо просвечивал фарфор.
— Точнее, даже не жена, а невеста… для начала невеста… видите ли… вы кушайте, кушайте, а то бледная больно.
Уговаривать себя Эвелина не заставила.
— …ситуация неоднозначная… и… — Матвей Илларионович махнул рукой. — Дело в том, что я… был женат, но не слишком удачно… так уж получилось… я любил, а меня…
— Сожалею.
Сожаление было вполне искренним, поскольку Эвелина прекрасно понимала, каково это.
— Она скончалась… бомбежка.
Она склонила голову.
— Я тогда еще… лейтенантом был. Молодой, рьяный. Отправить в тыл сумел, но кто ж знал, что поезд попадет… что станут они…
Эвелина молча наполнила стопку.
Подумалось, что генерал, да еще войну прошедший, от двух стопок без закуски не захмелеет.
— Спасибо.
— Не за что, — балык оказался хорош, как и икра, которая лопалась на языке, оставляя пряно-солоноватое такое знакомое послевкусие.
…бабушка порой покупала ее, по праздникам, утверждая, что в ней много пользы. Может и так, но… дорого.
Да и не достать.
— На войне как-то вот получилось… и потом тоже… когда война расти легко, — теперь он глядел на Эвелину прямо, не моргая, и ей стало неуютно под этим вот взглядом. Но она выдержала.
И улыбаться не стала.
И, кажется, это было правильно, если Матвей Илларионович кивнул.
— Однако… мне не единожды намекали, что мое семейное положение… вернее, всякое отсутствие семьи… вызывает вопросы. Сомнения в моей… — он махнул рукой. — Преданности… и вовсе… подозрения.
— Тогда вам следовало бы найти жену.
Он поморщился, будто от зубной боли.
А ведь дело не только в том, что его не любили. Мужчины вовсе часто не обращают внимания на этакую безделицу, как любовь. Нет, там что-то куда более неприятное, болезненное для самолюбия.
Но… правильно ли лезть в чужие раны?
Эвелина подцепила на вилку полупрозрачный ломтик вяленой осетрины.
— Сперва я надеялся, что… и не оправдались… не важно. Простите. Я действительно не привык говорить на подобные темы, — он набычился. — Я тоже решил, что, возможно, и вправду стоит жениться.
Донельзя здравая мысль.
— И предпринял некоторые действия. И даже нашел женщину, которая не выказывала отвращения…
К генералу?
Невероятной сложности задача.
Кажется, ей все-таки не удалось скрыть скепсис.
— Поверьте, я не слишком приятный в общении человек. Многим иным рядом со мной, мягко говоря, неуютно, — уточнил Матвей Илларионович. — А все — таки хотелось бы найти женщину, которая… привыкла бы, что ли? И мне показалось, что все получилось.
— Вы ошиблись? — Эвелина решила помочь.
Немного.
Мужчинам не нравится говорить о своих ошибках. И вот этот тоже… кивнул. Вздохнул снова и сказал:
— Она служила секретарем. У меня сложилось впечатление, что она проявляет большую симпатию, чем это предписывает служебная инструкция. И когда я… пригласил ее на личную встречу…
— Вам не отказали.
Он вновь кивнул.
— Вы ешьте, — сказала Эвелина. — А то ведь остынет.
А ведь наверняка голоден, пусть и пытается на еду не смотреть, но она шкурой чувствует интерес. И вновь обидно, что ей, Эвелине, предпочли шашлык из семги, который аккурат подали на свежих салатных листьях.
— Я… манерам не обучен.
— Пустое, — отмахнулась она. — Здесь совершенно не перед кем показывать манеры.
— А вы?
— Я живу в коммунальной квартире, — почему-то перед ним признать это было просто. — И поверьте, манеры — это последнее, о чем соседи думают.
— Почему коммунальная? Вы ведь звезда?
— Была звезда, да… — она взяла тонкую палочку. — Она согласилась? На свидание? И потом еще на одно. И вы решили заговорить о большем?
— Я обозначил серьезность своих намерений.
То есть прямо заявил, что собирается осчастливить девицу, которая вряд ли на этакую удачу рассчитывала. И что пошло не так? Почему генерал по-прежнему не женат?
— Однако… я попросил… моего старого друга… узнать о Ларисе… на всякий случай.
Шашлык он все-таки взял. А Эвелина налила водки, но Матвей Илларионович покачал головой:
— Хватит. Я вообще редко употребляю. Просто… ситуация неприятная.
— Любовник? — предположила Эвелина.
…в конце концов, что еще могло свернуть этакого… упрямца с выбранного пути.
— Любовник, — согласился он, примеряясь к шашлыку. — Проклятье… как это вообще едят?
Это прозвучало до того беспомощно, что Эвелина не удержалась от улыбки и вилку протянула.
— Так, как вам удобнее. Меньше думайте о том, как это выглядит со стороны. И жить станет много легче.
Он хмыкнул, но вилку взял.
— Не могу. Постоянно боюсь оказаться в идиотской ситуации. Вот… в общем, она встречалась с одним… лейтенантом. Давно. Даже ребенок был. Она его у матушки прятала. Понимаете, ребенок — это не проблема. Своих у меня нет, да если и будут, то всем место найдется… вот… оказалось, что она со мною, чтобы ему помочь… влюбленная…
…еще одна влюбленная дурочка, которая ради эфемерного чувства позволила себя изуродовать. И ведь не сама же она додумалась генерала окрутить. Кто-то вложил в пустую голову такую вот замечательную мысль.
— Сочувствую, — сказала Эвелина вполне искренне, ибо и вправду сочувствовала, что генералу с его воистину великой невезучестью, что незнакомой ей Ларисе.
— Я вызвал этого… молодчика, — внушительный кулак сжался, и показалась, что Матвей Илларионович просто-напросто сомнет вилку. — Он стал лепетать, что никакой-то любви нет, что… подруга детства… и все такое… глупость молодости. Порывы души прекрасные и прочая чушь.
— А вы?
Не походил Матвей Илларионович на человека, который способен был взять и простить.
— А я… я вот и подумал, что вполне себе могу карьере поспособствовать. Лариса ведь и вправду хорошим секретарем была, таких где еще найти, а что он дурак и не ценил. Велел, чтобы расписались. Сказал, если финтить вздумает, то мигом на финской границе окажется. Или еще подальше… военные везде нужны.
— И согласился?
— Согласился, — он все-таки попробовал шашлык. — Только потом слушок пошел, что я свою любовницу пристроил.
Матвей Илларионович поморщился. Пожалуй, если бы он и вправду любовницу пристроил, он бы от слухов просто отмахнулся, а тут вот обидно.
— Наверху… дали понять, что мною недовольны. Сюда вот отправили. Разбираться с одним… проектом. И велели, чтобы, пока не женюсь, на глаза не попадался. Вернут, конечно, никуда не денутся. Но… приглядывают. И потому мне нужна невеста.
— Только невеста?
— Если поладим, то и жена. Отчего бы и нет?
Это предложение было совсем не тем, на которое Эвелина рассчитывала. И потому растерялась. И…
— А вас не смущает, что я…
— Актриса? Нисколько. У Пастухова супруга тоже из актрис. Очень достойная женщина. У Овчинского — певица… а вас мне характеризовали самым положительным образом.
Вот уж чего не хватало.
— Вы молоды. Хороши собой. Манеры опять же… мне их не хватает, а вы вот можете…
— Что могу?
— Соусом на скатерть не капать, — сказано это было с величайшей серьезностью. — Не подумайте, я готовился к разговору. Я… многое о вас узнал. Вам двадцать шесть. Возраст отнюдь не юный, однако при всем том вы ни разу не были замужем.
— Не брали, — получилось довольно резко. — Если вы заметили, я не совсем… человек.
— Скорее уж совсем не человек. Гамаюн. И матушка ваша ею была. И бабушка… правда, говорят, что в вашей матушке кровь спала, а вот о бабушке вашей я много лестного слышал.
Эвелина прикрыла глаза.
— Я знаю, что вам поступали предложения самого разного свойства, — теперь он говорил ровно, не запинаясь, и голос его был жестким, даже злым. — И вы всякий раз отвечали отказом, даже в случаях, когда этот отказ вредил вам. Вы давно могли бы переехать в собственную квартиру, и собственную же шубу приобрести…
— Хватит.
— Отнюдь. Мне хочется, чтобы мы с вами друг друга поняли. Так уж вышло, что по роду службы мне часто приходилось иметь дело с… не-людьми. Да и сам я… не совсем, чтобы. Поэтому ваше происхождение меня не смущает.
— А ваше… начальство?
— И их не смутит.
Эвелине подумалось, что если отказать, то он просто исчезнет из ее, Эвелины, жизни. Что не будет уговаривать и настаивать, обещать золотые горы, дразнить возможностями и исполнением мечты. Но лишь вытрет пальцы льняною салфеткой, скажет что-то вежливое, сообразное моменту, и удалится.
— У меня не слишком приятный характер, — сочла возможным предупредить она.
…а отказываться глупо.
Не каждый день предлагают стать генеральской невестой, а возможно, что и женой.
— Я капризна. Требовательна. Порой истерична.
— Мне доложили иное, — он умел улыбаться, только относился к тому типу людей, которым категорически не шла улыбка. — Вы трудолюбивы. Серьезны. И вежливы со всеми, невзирая на чины и личные отношения…
Надо же.
Слышать такое о себе было, пожалуй, приятно.
— Вас недолюбливают, порой… весьма.
— Говорите уж, были бы счастливы избавиться…
— Не без того, — он чуть склонил голову. — Однако даже ваши… недруги признают, что вы безусловно талантливы.
Только от этого не легче. Что есть талант сам по себе?
— Поверьте, я не стану препятствовать вашим выступлениям. Или ограничивать вас в чем-то. Если вы к вашему возрасту не завели любовника, то вряд ли станете заводить после свадьбы.
— Если не влюблюсь, — сочла нужным уточнить Эвелина. — К сожалению… мое происхождение имеет один существенный… недостаток.
А ведь и вправду тяжело рассказывать о таком. Горло будто невидимая рука сжимает, не позволяя произносить слова, и за каждое приходится бороться.
Но она, Эвелина, справится.
Не из-за генерала, который слушает превнимательно, но ради себя.
— Птица-гамаюн влюбляется один раз и на всю жизнь. И… моя матушка сделала неудачный выбор. Как и моя бабушка. Я же… старалась избегать ситуаций, когда… возможна привязанность к кому-то, — она налила водки себе. Пила Эвелина редко, да и то предпочитала напитки иного склада. Но сейчас душа требовала именно водки.
И чебуреков.
Проклятье. Тут по-за едой стола не видно, а ей чебуреков хочется, чтобы мягкие и в желтом масле, с хрустящею крохкою коркой.
— Порой мне казалось, что эта любовь лишала их разума. И я не могу не обещать, что со мною все будет иначе.
Водка оказалась ледяной.
А генерал протянул Эвелине кусок ржаного хлеба.
— Справимся, — сказал он серьезно.
Отчаянно захотелось поверить.