Глава 15

В больницу Астра заглядывать не собиралась.

Совершенно точно не собиралась.

И оказавшись перед знакомыми дверями, моргнула удивленно, не понимая, как вовсе получилось, что стоит она здесь, а рука сама собою тянется к кованой ручке, которую в прошлом году пациент благодарный поставил. И на парадные двери тоже, что вовсе не удивительно.

Ручка была красивой.

Дверь — так себе. Старая, обшарпанная, крашеная не единожды, она имела дурную привычку провисать в одну сторону, намертво застревая в проеме. Ее правили, призывали к порядку, но ненадолго. И вот теперь вновь засела.

— Дергай сильнее, — присоветовала Розочка, которая держалась сзади и держала авоську с ботинками. Кроме ботинок в авоське лежали туфли и бумажный сверток, бечевкой перетянутый.

— Я дергаю, — Астра подумала, что ее еще никто не видел, а потому и отступить можно.

Тихонько.

Вот с крылечка и влево, под защиту разросшегося чубушника, ветки которого закрывали окна. А там до дорожки и в парк.

В парке погулять можно, раз уж день сегодня выдался такой… странный. Но Розочка потянула носом и сказала:

— Кашу варят. Гречневую.

Гречневую она любила. И на Астру посмотрела столь жалобно, что дверь пришлось дернуть. И еще раз, и… и та все-таки открылась, резко, с протяжным скрипом. Кашей запахло сильнее, правда, к этому запаху добавились иные, обыкновенные, больничные, людей и лекарств, старой крови, нашатырного спирта, канифоли и олифы.

— Я пойду? — Розочка подпрыгнула на одной ноге. — Тетя Аня сегодня дежурит?

— Должна, — Астра подумала, что ей стоит проводить дочь и убедиться, что Анна Николаевна и вправду сегодня дежурит, да и Анатолий Львович на месте.

Он должен быть.

Появиться.

Проверить состояние пациента. Пациентов, потому что кроме того, с ожогами, в больничке находилось несколько сотен других, разной степени тяжести. А стало быть…

— Иди куда собралась, — велела Розочка. — Только не задерживайся, потому что каша ждать не станет.

Сказано это было суровым менторским тоном, который заставил улыбнуться. И все-таки… Розочка поскакала по коридору, стараясь не наступать на стыки между плитками.

Белая.

Черная.

Черная и белая. Узор, знакомый ей с детства, как и сама эта больничка, в которой Розочка чувствовала себя куда свободнее, чем сама Астра. И не было ей ни страшно, ни противно, не пугали ни болезни, ни сами пациенты, к которым и Астра-то подходила с опаской. И может, потому они, чувствуя эту ее настороженность, тоже нервничали.

Злились.

Боялись?

Странная мысль. Астра вздохнула и повернула налево. Толкнула неприметную дверь, выкрашенную в цвет стен — этот серо-сизый колер вызывал у нее тоску — и остановилась на лестнице.

Правильно ли она поступает?

Нет.

Разумнее всего вернуться. Подняться на второй этаж. Заглянуть в сестринскую, убеждаясь, что Розочка именно там, а не пошла по обыкновению своему гулять по палатам. Перемолвиться с Анной Николаевной, навестить парня с ожогами и проверить, стабилен ли он и не нужна ли ее, Астры, помощь. А она вместо этого…

Вниз.

Ступеньки высокие и неровные, местами вытоптанные добела, хотя, конечно, странно, что камень вовсе можно вытоптать. Запахи меняются, становятся резче, злее.

И еще дверь.

И снова лестница. Сердце стучит, просто заходится, а руки дрожат.

…в конце концов, она могла бы поговорить со Святославом, предложить свою помощь, если уж так ей интересно. И не отказал бы. Кто в здравом уме отказывается от помощи дивы, даже такой никчемной, какою была Астра?

И никаких тайн.

Никакой опасности… и быть может, если помочь получится, ей даже будут благодарны.

Она почти уговорила себя вернуться, когда добралась-таки до последней двери. И замерла, мучаясь обычною своей нерешительностью.

Отступить.

Или… глянуть? Одним глазком… просто, чтобы понять, что ей есть что предложить, иначе получится… глупо… скажет, что поможет, а на деле…

— Заходи, — голос Степановского донесся из-за двери. — Давай, давай, крошечка, я слышу, что ты здесь.

— Я здесь, — отозвалась Астра, смиряя дрожь в руках. — Я…

— К покойничку в гости?

Кого иного Степановский, возможно, и напугал бы. Крови горных великанов, он был огромен и чудовищен с виду. И даже белый халат, идеально выглаженный — супруга Степановского отчего-то полагала, что именно халат делает врача врачом, пусть тот не работает с живыми, — нисколько не убавлял жути. Астра вновь подумала, до чего порой удивительна внешность.

И насколько не соответствует она содержанию.

Степановский возвышался над нею, что гора над рекою. Поблескивал в электрическом свете смуглый череп его, украшенный вязью родовой татуировки. Выступала нижняя челюсть. Клыки выглядывали из-под отвислой губы, намекая, что некогда горные великаны славились своей неразборчивостью в еде.

И мертвечиной они не брезговали.

— Егоза твоя где?

— Наверху, — Астра улыбнулась в ответ на улыбку. И приняла сахарного петушка на палочке. Петушков Степановский покупал специально для Розочки. Собственные его дочери выросли, кто-то уехал, кто-то остался, но о внуках пока речи не шло, к преогромному Степановского огорчению.

— А я все думал, когда ж ты заглянешь…

— А была причина?

— А ты не почуяла? — кончик плоского носа дернулся, а ноздри расширились.

Астра покачала головой.

— День вчера был… тяжелый.

— Слышал. Присядь вон, — Степановский развернул креслице, чересчур огромное для Астры, и подушки поправил. — Парня вытащила?

— Похоже на то, но… ожоги — поганые раны. Если сепсис не начнется, то…

— Не начнется. Ты ж лечила, значит, не начнется, — он махнул рукой и сам толкнул в кресло. — Садись. Ела?

— Утром.

— Утро давно закончилось, — на безбровом лице появилось выражение хмурое. — Вот вроде поглядишь, и взрослая девка, а в голове, что у дитяти. Тебя не учили, что силу не только отдавать надобно?

Хотелось огрызнуться, сказать, что не учили.

Некому было.

А там, в приюте и вовсе… дивов боятся. Дивы опасны. Все это знают. С них станется очаровать, заморочить, и потому дивам надо носить блокирующие браслеты.

Даже если сила только-только просыпается и по закону…

…не все законы соблюдаются.

Не всеми.

— Извини старика, — Степановский провел огромной ладонью по волосам, и Астра выдохнула. — Но сперва обед, а потом все прочее.

Его прикосновение успокоило.

И ворчание это… он ведь и вправду волнуется, за нее, за Астру не потому, что ему выгодно ее при себе держать, не потому, что сила ее нужна, не… просто потому, что она, Астра, маленькая и слабая с его точки зрения. И заботиться о ней надо.

И не только о ней.

А главное, что заботу его принимать было просто. Как вот и ужин.

— Дусенька моя точно знала, что заглянешь, голубцов вот сготовила. А голубцы у нее знатными выходят…

И огромными.

Впрочем, чего еще от великанши ожидать? Правда, голубцы и вправду были чудо до чего вкусны. Ела Астра молча и по старой привычке, от которой так и не сумела избавиться, быстро. Степановский же взирал на нее с умилением.

И руки сцепил.

И пальцы его, квадратные, короткие, казались неуклюжими. В таких скальпель не удержать.

— Так… — Астра утолила первый голод, который оказался вдруг просто неодолимым то ли из-за характерного аромата голубцов, то ли по причине ее обычной забывчивости, то ли оттого, что вчера она выложилась, а восстановиться, как обычно, не восстановилась. — Что произошло?

— В том и дело, что ничего. Ты ешь, ешь… привезли нам покойничка. На сохранение. Сама знаешь, что в управе кристаллы слабенькие, там день-другой задержат, пока экспертиза, то да сё… ешь, кому говорят.

Астра ела.

Макала в жирный соус куски хлеба и ела.

Серафима Кузьминична сама пришла в больничку и ее привела, сказала, мол, внучка, оставить не с кем. И ей поверили, пусть и была Астра уже не ребенком. Но… почему нет.

Кто в здравом уме ведьме откажет в этакой-то малости?

— Так вот… распотрошили его, конечно, знатно. Стасичка, хоть пугало пугалом, однако же работу свою знает…

…в больнице Астре понравилось.

Даже нет, не так.

Она словно оказалась именно в том месте, где была нужна. И где эта ее нужность делала неважным все остальное.

— Он-то мне и звякнул грешным делом, — продолжил Степановский. — Просил, чтоб глянул покойничка… мол, больно все гладко.

— А оно не гладко?

…у Серафимы Кузьминичны отыскался вдруг диплом, что Астру совершенно не удивило, как и не удивило бы, узнай она, что диплом ненастоящий.

Не важно.

Она получила кабинет.

И приемные дни. Пациентов, что с первого взгляда проникались к Серафиме Казимировне должным уважением. Ей-то никто хамить не решался, и начальства не требовал и уж тем более не пытался ущипнуть, дернуть за волосы или еще какую глупость сотворить.

— Сейчас сама глянешь. На вот, запей.

Клюквенный морс оказался в меру сладким, с легкой нотой мяты, и Астра, не чинясь, выпила огромную кружку до дна.

— Вот и умничка, — сказал Степановский, убирая посуду.

…в морг Астра добралась к концу первой недели, когда изучила все три этажа больнички, убедилась, что никто-то не собирается ее гнать.

И наткнулась на лестницу.

На дверь.

Степановского, который аккурат вскрытие проводил. И ее почуял, но не стал пугать, как не стал говорить, что нечего юным особам на посторонних вскрытиях делать. Но напротив, подвинулся и стал вслух проговаривать каждое свое действие. А закончивши, зашивши тело того старика, укрывши его простыночкой, не из необходимости, но данью уважения к прожитой жизни, сказал:

— Сейчас ужинать станем. Иди руки мой.

И Астра не осмелилась перечить.

В тот день из морга ее, усталую и осоловелую от впечатлений и сытости, забрала Серафима Казимировна. Ругать не стала, но сказала:

— Учись. Лучшего наставника при всем желании не сыскать. И не гляди, что из горного народа.

Астра и не глядела.

И права оказалась Серафима Казимировна. Во всем права.

А мертвец, которого Степановский вытащил из ячейки, на первый взгляд казался обыкновенным. И да, вскрытие уже проводилось, о чем свидетельствовала тонкая полоса шва. Впрочем, Астра смотрела не на полосу, но на человека, который не так давно был живым, а теперь взял и умер.

Слишком рано.

Она не могла понять, откуда взялось это ощущение и, главное, было оно твердым, ясным.

— Рано? — спросила она.

Мужчина был еще не стар. На висках его появилась седина, но люди вовсе седеют рано. Сколько ему?

Астра осторожно коснулась желтоватой кожи, отметив, что кристаллы в управлении действительно следовало бы заменить, если уж стазис настолько нестабилен, что начались процессы разложения. Кожа показалась теплой, а потом…

…она закрыла глаза.

— Не пытайся быть, как люди, у них свой путь, — Степановский и вправду оказался удивительным наставником. Он был бесконечно терпелив и, пожалуй, чем-то напоминал отца. Почему-то за это сходство Астре становилось неловко, будто она была в нем виновата. — Люди лишены твоей силы, а потому вынуждены опираться на знания, на умения. Тебе же достаточно сосредоточиться, чтобы увидеть…

— Что в анамнезе? — она услышала свой голос со стороны, и тот вновь изменился. Так требовательно и жестко могла бы говорить матушка, но никак не сама Астра.

— Да в том и дело, что покойный был на редкость здоровым человеком, — отозвался Степановский. — Легкая близорукость. Остатки язвы, пусть залеченной, но диету он явно соблюдать отказывался. В левом легком следы фиброза, стало быть, имела место пневмония с осложнениями, но тоже поймали вовремя. А так… кости вот слабеть стали, сосуды, но вновь же, возрастное…

Значит, он не так уж и молод.

Лицо округлое, спокойное.

Удивленное слегка.

И слышит Астра, что язву эту, которая зарубцевалась пару лет как и вовсе не стараниями пациента, но сил на нее ушло немерено, что злило. А еще, пожалуй, удивляло. Как можно так? Врач старался. Люди тоже бывают одаренными, но им лечение дается куда как тяжелее, чем иным. И вот он старался, вливал силы свои, затягивал дыру в желудке, которая могла бы к смерти привести. А пациент вместо того, чтобы проникнуться, взял и решил, будто вновь совершенно здоров.

И диету он не соблюдал.

Жирное любил определенно, оттого и на сосудах бляшки появились, и сами эти сосуды стали уже.

Легкие… было воспаление, которое он старался не замечать, уговаривая себя, что кашель пройдет. А тот не проходил… но потом, после, можно ведь было не курить? Или хотя бы курить, но не столько, сколько он… легкие насквозь пропитались дымом и отравой, которая в нем содержится.

Астра покачала головой.

Кости? Да, стали более хрупкими. И суставы тазобедренные начали деформироваться, пока даже не начали, пока эта деформация лишь наметилась, но еще год-другой и появились бы боли, сперва временные, раздражающие, потом почти постоянные, потом…

…а вот поджелудочная шаром.

И печень с патологическими изменениями.

— Рак, — Астра произнесла это с легким сожалением. — Первая стадия…

— Умничка, — восхитился Степановский.

Астра же вздохнула.

Что толку? Порой ей начинало казаться, что лучше бы эта родовая сила вовсе не возвращалась бы. Пусть бы, запечатанная браслетами, закрытая, она умерла, оставив Астру обыкновенной. Ведь какой толк от силы, если к пациентам ее все одно не допустят?

Образования нет.

Квалификации тоже.

А откуда ей взяться, когда ее к учебе не допускают?

— А еще? — он глядел с прищуром, и узкие глаза вовсе терялись на огромном лице Степановского.

Еще?

Есть что-то еще, только… непонятное. Неприятное. И отнюдь не оттого, что самой Астре не нравится прикасаться к мертвецу. Она не брезглива, во всяком случае, в том, когда дело касается болезней. А болезнь была… странная, незнакомая. И почуяв ее, Астра сглотнула вязкий ком слюны.

Захотелось вдруг убрать руки.

Вытереть.

Вымыть с хозяйственным мылом, да и щеткой воспользоваться, сдирая с кожи сам след чужой недоброй силы.

— Мертвое ведьмовство, — сказала она, разглядывая червя — теперь Астра его видела столь явно, что даже удивительно, как остался он незамеченным. — И чрезвычайно сильное…

Червь еще шевелился, пытаясь выбраться из кокона мертвой плоти, но силы его таяли.

— Что именно?

— Откуда мне знать? — она позволила-таки раздражению выплеснуться. — Я не специалист. На червяка похоже…

— Извлечешь?

— А толку? Если вытащить, то развеется…

А если оставить, как есть, тоже развеется, пусть не так быстро, но без подпитки, а питаются эти твари жизненною силой, протянет он недолго.

— Погоди, — Степановский подошел к старому шкафу, в котором помимо обыкновенного лабораторного стекла, частью стерильного, частью просто чистого, хранилось много иных, до крайности полезных веществ. Вот, к примеру, этот мутноватый камень, ограненный розой. — Попробуй сюда переместить, хотя бы основной контур, а там… разберутся.

Астра кивнула.

Как ни странно, именно сейчас она не ощущала ни обычного раздражения, ни страха, напротив, появилась несвойственная ей злость.

Мертвое ведьмовство — противоестественно.

И человек, который прибег к нему, опасен.

— Положи, — Астра указала на грудь мертвеца. К камню ей хотелось прикасаться ничуть не больше, чем к червю, что заворочался, будто чуя неладное. Он голоден. Он, подселенный кем-то в тело, разрушил свое жилище, но не утолил свой голод.

Более того, этот голод он вовсе никогда не утолит.

Но… пускай.

Астра положила ладонь рядом с камнем, стараясь к нему не прикасаться, и позволила силе протечь в тело. Как вода в землю… червь заворочался активнее.

…чудо, что никто не подцепил его.

…или…

…не его, но другого? Она мало знает о мертвом ведьмовстве, ибо Серафима Казимировна лишь единожды о нем заговорила, да и то нехотя.

…тот мертвец случился давно, уже после войны и, кажется, месяца через три после того, как они в госпитале появились. Тот мертвец ничем-то на нынешнего не походил. Был он грязен и неприятен с виду, плохо пах, хотя, конечно, это за мертвецами водится, а еще Астра запомнила свое нежелание касаться тела. И самой, и Степановскому не позволила, пусть не умея объяснить, в чем дело, но… он понял.

Позвал Серафиму Казимировну.

А уже та велела Астре убираться, да и Степановскому тоже, сказала, что иных вещей лучше не видеть, до того они отвратительны. Потому уже, вечером, усталая и вымотанная, какой Астра ее никогда-то не видела, какая-то разом постаревшая, сказала:

— Редкостная погань, но… знать надо, раз чуешь. А то мало ли…

Мало.

Тварь, почувствовав капли силы, оживилась.

— Иди сюда, — позвала Астра, прокладывая дорожку из собственной силы. Прикосновение к ней твари заставило поморщиться. Не больно, нет.

Неприятно.

Будто…

Даже описать сложно, насколько неприятно. Но тварь ползет, она теперь похожа не на червя, но на темную гусеницу, облепленную то ли пухом, то ли грязным коконом игл.

Выше.

Ближе.

— Активируй, — велела Астра, когда тварь пересекла черту из грудины. И Степановский подчинился. Вспыхнул камень, окутывая и тело, и тварь пологом силы, вбирая ее в себя.

И…

Астра облегченно вздохнула.

— На от, — Степановский поднес чашку с морсом. — Попей… тяжко?

— Нет… гадостно…