Глава 16

С куратором Святослав встретился в городском парке, благо, был тот велик и в достаточной мере запущен, чтобы осталось в нем место для густых кустов и заброшенных тропинок. Тропинки вихляли между кривоватыми тополями. Кроны их, обглоданные осенью, смыкались друг с другом, образуя внизу сырую волглую тень.

Свят предпочел бы солнце.

Но вот человек, с которым предстояло иметь беседу, аккурат солнца избегал. Был он невысок, сутуловат и отличался немалой любовью к вязаным шарфам. Нынешний, бутылочно-зеленого оттенка с красною каймой, укутывал тощую шею Казимира Витольдовича мягкими петлями.

— Стало быть, познакомились, — вновь уточнил Казимир Витольдович, поправляя эти самые петли. — Со всеми…

— Познакомился.

Казимир Витольдович ступал медленно и ногу ставил осторожно, будто не до конца доверяя тропе или вот самому Святу, пусть и знал его с самой войны.

— И как?

— Пока никак.

Свят поморщился.

— Про старую ведьму вы меня не предупредили.

— Сам не знал.

— Так уж и не знали? — Свят поглядел на собеседника. Получилось сверху вниз, и аккурат на лысину, прикрытую фетровою шапочкой. И пусть пока уши этой шапочки были подняты да прихвачены на макушке этаким скромным бантиком, но скоро опустятся они, знаменуя наступление нелюбимых Казимиром Витольдовичем холодов. — Она ж при больнице значилась…

— Ведьмою пятого класса, десять лет тому, когда все одно было, кто там, лишь бы помогал. Потом вышла на покой по старости лет. Она и вправду была стара, а потому удерживать не стали.

Свят кивнул.

— Да и… меня ж сюда пару месяцев всего, как назначили. А предшественник мой, может, и был человеком в высшей степени партийным, но, сколь ни печально сознавать сие, партийность не прибавляет ни толку, ни ума, ни понимания, — Казимир Витольдович остановился перед лавочкой, которая почти терялась в разросшемся кустарнике. — Сейчас вот приходится… разгребать.

Казимир Витольдович помял в пальцах край шарфа и произнес:

— Тут такое вот дело… не столько в ведьме…

Он издал тяжкий вздох.

— Дива? — догадался Святослав.

— Дива… как она тебе?

— Как… дива… не знаю, — Свят пожал плечами. Присаживаться не стал, но отступил чуть в сторону, чтобы не нависать над Казимиром Витольдовичем. — Замученная какая-то. Откуда она вообще взялась?!

Никогда-то прежде он не замечал за собой подобной косноязычности.

Но поняли.

И Казимир Витольдович кивнул. Извлек из внутреннего кармана пиджака футляр, а из него — бархатный мешочек, супругою шитый, из мешочка же — круглые окуляры на тонких дужках.

— Дивы… дивы, дивы… случалось ведь прежде встречать?

Святослав кивнул.

— Там?

Уточнять, где именно это «там» находится, нужды не было.

— Да.

— Проверял? Или предлагал… сотрудничество?

Казимир Витольдович сосредоточенно полировал стеклышки бархатным же лоскутком.

— И то, и другое.

— Первое сложно, что до второго… тебя посылали куда подальше, верно? Вежливо, само собою, но… однозначно, да… они злопамятны. И к прощению не склонны. Упрямы до того, что порой это упрямство берет верх над разумом. У них часто эмоции берут верх над разумом. Издержки, так сказать, дара… дивов осталось мало. Может сотни две на весь союз, может, три… вряд ли много больше четырех… сейчас пытаются посчитать, но далеко не все живут так, как эта твоя… те, что при городах зарегистрированы, те под присмотром. Однако мнится, что есть и другие, только в лесу дива найти, сам понимаешь, весьма себе непростая задача.

Стеклышки ловили солнечный свет, проникавший сквозь густые кроны.

— Согласно же последней переписи населения… имперской еще переписи… дивов было двадцать семь тысяч четыреста сорок два… взрослых, имею в виду, о детях там ни слова.

Казимир Витольдович глянул снизу вверх. И почудилась в бесцветных рыбьих глазах его тень печали.

— И что… стало?

— Война стала. Сперва война, та самая, в которую империя ввязалась, хотя причин для того и не было. Потом другая война, гражданская.

— А разве дивы воюют?

— Нет, дивы не воюют, — очочки заняли место на переносице, и вид у Казимира Витольдовича сделался еще более нелепым. — Дивы лечат. Исцеляют. Восстанавливают. Возрождают. Это и дар их, и проклятье…

В ветвях затренькала птичка.

— Война многих забрала, выпила до дна, а те, которые остались, были слишком уж иными для новых порядков. Слишком привыкли они к положению своему, к роскоши, к тому, что давно уж стоят над другими народами.

Свят поискал взглядом птицу.

Не нашел.

— Это… как понимаешь, не могло остаться… без внимания… они полагали, будто их дар, их нужность обществу, защитит их. Так оно и было.

До определенного момента.

— К сожалению, как ни прискорбно признавать, но в прошлом мы совершили много ошибок… и дивы — одна из тех, которые хотелось бы исправить.

Птица была.

Где-то совсем рядом. Суетилась, чирикала, время от времени показываясь меж ветвей, чтобы вновь спрятаться в густой листве. Свят сам не мог понять, почему сосредоточился на этой вот пичуге.

Может, оттого, что разговор был неприятен?

Он помнил бараки.

Тесные. Темные. Дымные. Дым ел глаза, а холод пробивался сквозь толстый мех шубы. Этот холод пробирал до костей, и потому было странно, как окружающие Свята существа вовсе не замечают его. Как не замечают и самого Свята.

Смотрят не на него, сквозь него.

И если заговаривают, то лишь тогда, когда не ответить невозможно. Но и тогда-то он ощущает собственную ничтожность. И кажется, что это Свят заключенный, а они…

— …после пятой резолюции, которая отнесла дивов к… нестабильным элементам общества, было принято решение о создании специализированных поселений повышенного уровня контроля.

…забор.

И вышки.

Собаки, смысла в которых не было, ибо самые злющие псы замолкали, стоило показаться кому-то из дивного народа.

— Потом… дело о заговоре против народа. Ему намеренно придали такой резонанс, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнений в их… виновности.

А о том, была ли вина, Казимир Витольдович благоразумно умолчал. Времена изменились? Возможно. Но не настолько.

— Почему они не ушли? — задал Свят вопрос, который мучил его давно.

А Казимир Витольдович, который ответ знал, не мог не знать, поправил очочки и ответил:

— Потому что не могли.

Он сцепил руки.

— Это… многих удивляло. Когда появилось время удивляться. Ладно, царская семья, драконья кровь… там вышло, как оно вышло… время смутное… война кругом, но дивы… пожелай они уйти, никто бы не посмел перечить. Им, если помнишь, вовсе сложно перечить. Многие ведь уходили, взять если тех же подземников, почитай, все переехали, не побоялись.

Казимир Витольдович поморщился.

— Или прибрежники… им бы море было, вот и приняли их с радостью.

Тема была не самой приятной.

— Дивов… дивов тоже приняли бы.

И не просто с радостью. Свят не сомневался, что те, пожелай покинуть разоренную войнами страну, с легкостью нашли бы новый дом. Им были бы рады.

Везде.

— Но уехали единицы. И прожили эти единицы не так и долго. Выяснилось, что дар их во многом завязан на родную землю. Чем дальше от нее, тем им тяжелее. Оттого и гибли они на Севере, оттого истаивали, кто послабее, тот быстро, кто сильнее… — он махнул рукой. — Старшие-то рода их глубоко корнями в землю ушли, вот и получалось, что хватило сил переселиться. Им и Север почти родным стал.

Почти.

Но… сухие исхудавшие лица, темная кожа, что кора, и как кора потрескалась, пошла язвами.

— Тогда-то, верно, думали, что смириться заставят или еще что… я человек маленький, — прозвучало это оправданием. — Но не учли, что нет иного народа, столь же гордого. А они помнили. Каждого, кто погиб, что там, на Севере, что раньше… и прощать не собирались.

Птица замолчала.

— Потом уже, когда новая война пришла, про них вспомнили… послали вот… таких как ты и послали, молодых да горячих, уверенных, что за правое дело. Но без крови на руках. На это ума хватило.

Слушать подобное было обидно, но Свят давно научился прятать обиды.

— Думали, что если не власти, то народу… земле… только…

…Свят помнил тот насмешливый взгляд, и теперь разве что понимать начал, сколько боли скрывалось за насмешкой.

— Им предложили искупить вину, — сказал он, хотя его и не спрашивали. — Но… они не знали за собой вины.

— И тогда их просто перевезли к линии фронта, — Казимир Витольдович носил очки с простыми стеклами, и Свят понимал, почему: не всякому человеку стоит смотреть в глаза. — Их дар таков, что выбора у них не осталось. Исцеление — это их суть. И они лечили… многих лечили. И злились, полагаю, на то, что отказаться не способны. И уходили. Один за другим… из семи тысяч к концу войны осталось три сотни… три сотни дивов, которым просто позволили жить так, как им хочется.

— И Астра…

— Одна из тех, кто в лагерь не попал, — Казимир Витольдович поднял голову. — Ишь, распелась… не улетела, а зима скоро. Детей было решено оставить… по детским домам, воспитать в духе нового времени, наставить, чтобы пользу приносили.

О некоторых вещах говорить не то что не следовало, но не было принято. А то и вовсе было лучше даже не думать, потому как от излишних мыслей появляются и разговоры престранные, там же вовсе и до сомнений недалеко. А сомневаться в правильности выбранного партией курса было вовсе уж небезопасно. И не только для карьеры.

— Уже перед самой войной появилось распоряжение свезти всех в одно заведение, под Ленинградом. Там и классы обустраивались, и общежития, и с больницами договоренность заключили. Нашли каких-никаких наставников…

— И что случилось?

— Война случилась, — он произнес это просто, с легкою печалью, в которой чудилось сожаление о несбывшемся. — Ленинград взяли в кольцо. И стало не до этих вот планов.

…и тут Свят мог понять.

И вправду хватало иных забот.

— Эвакуацию-то наладили, хотя… — Казимир Витольдович вновь вздохнул. — Там еще не по всем эпизодам следствие завершили, да… много всякого. Ну да не тебе рассказывать.

Святослав промолчал.

О некоторых своих делах он особенно не любил вспоминать.

— А когда вот все закончилось, то страна в развалинах… восстанавливать… и восстановили, вот и… вспомнили. И начали искать. И говорить. И получилось. С теми, которые выжили. Вот только говорят они далеко не со всеми. Меня и близко к себе не допустят. Тебя… не знаю.

Свят подозревал, что обыкновенные, нормальные дивы, вошедшие в полную силу, не допустят и его, Свята. А то и чего похуже утворят.

— Тогда-то и выяснили, что они к земле привязываются, там, где живут. И чем дольше живут, тем крепче привязываются. С силой это их связано. Она, что пуповина, к земле идет. И вот чем чаще к дару обращаются, тем пуповина прочнее становится, тем у дива и силы больше, и способностей… как-то вот так… старшие с младшими силами своими делиться могли. И делились, особенно когда наступало время за грань уходить. Это-то у них вовсе просто. Не нужны ни веревка, ни нож, желания хватит. Да и было бы силу родовую кому передать, и то, сомневаюсь, что оно обязательно.

Что ж, это объясняло многое.

Его, Свята, дива была молода и слаба. Для дивы, само собой. И верно, сама понимала распрекрасно эту вот слабость. И потому чувствовала себя неспокойно.

— И ввиду сказанного, о чем, конечно, распространяться не стоит, появились, так сказать… рекомендации… оберегать. И не мешаться, — Казимир Витольдович смотрел на птичку, которая притихла, замерла, растопырив серые перышки. Была она собой невзрачна, а потому и неприметна в густых ветвях. И ныне, скованная чужим разумом, она осознавала свою неспособность двинуться, но не боялась. — Прямых контактов без особой нужды избегать, как и попыток воздействия. Были… неприятные прецеденты, когда молодых дивов пытались склонить к работе с властями.

— И чем закончились?

— Смертью.

Он заставил птаху спуститься ниже. Тонкие лапки перебирали ветку, дрожали листья и перья, но сопротивляться магу разума первого уровня птаха не могла.

У Свята тоже вряд ли бы вышло.

— Трое… все молодые… вошедшие в силу, если не в полную, то в достаточную, чтобы можно было говорить о появлении полноценных целителей. И сгоревшие буквально за пару дней.

Он протянул руку, и птичка покорно на нее свалилась этаким серым комком перьев.

— Те, кто спровоцировал… конфликты, само собой, поплатились за самодеятельность, но… мы не досчитались трех целителей. А дивы… старшие потребовали защиты, пригрозив, что уйдут следом. И нам ничего не оставалось, кроме как обещать, что больше никого из их рода не станут принуждать к чему-то.

— Но она об этом не знает?

— Не знает, — согласился Казимир Витольдович. — И… если бы не чрезвычайные обстоятельства, ты бы тоже не знал. Сам понимаешь, информация не та, которой делятся охотно.

Свят почесал переносицу.

Дело нравилось ему еще меньше, чем прежде.

— И что мне делать?

— Свою работу. Выясни, кто имел связь с Войтюковым, а дальше разберемся мы.

— А дива?

— Что дива?

— С нею что?

— Ничего, — Казимир Витольдович ослабил давление, и пташка встрепенулась. — Если получится контакт наладить, то отлично. Если выйдет завязать какие отношения…

— Какие?

— Любые, Святушка. Совершенно любые. Даже если она позволит тебе сидеть за одним с собой столом, это будет уже много… и тут уж послушай совет старого человека. Не лги. Ложь они чуют.

С этим Свят согласился.

Птичка крутила крохотной головой. Поблескивали глазки ее. Приоткрылся желтый клюв, но не донеслось ни звука. А Свят выдержал блеклый взгляд, и силу, в нем скрытую, и… промолчал.

…подарок старой ведьмы он спрятал под подушкой. Возможно потом, когда он окончательно разберется с происходящим, он отдаст его диве.

Ей нужнее.

А пока…

Пока он и вправду будет делать то, чему обучен.