Глава 18

Тонечке почти удалось выбраться из квартиры незамеченной, пусть и пришлось сидеть в комнате часа два, дожидаясь, пока разойдутся соседи.

В конце концов, у нее выходной.

Антонина повторила это дважды. И расправила складочки очередного нелепого цветастого платьица, которое так хорошо вписывалось в образ. Подкрасила губы бледною помадой, пощипала щечки, отметив, что пора худеть, потому как милая пухлость весьма скоро грозит перерасти в отчетливую полноту. И вышла.

Тихо.

Чудесно. Все-таки в следующий раз нужно будет озаботиться квартирой отдельной. Хотя… ладно, она потом подумает.

В коридоре еще витал запах котлет и кислой капусты, которую сестры повадились жарить, отчего запах обретал на редкость мерзостные ноты. Хорошо, что сегодня хотя бы без сала. Запах жареного сала был для Антонины вовсе невыносим.

— Все уже позавтракали, — раздалось за спиной.

И Антонина мысленно выругалась.

— Да? — Тонечка же обернулась и одарила Розочку улыбкой. — А я проспала!

Девочка склонила голову набок. Взгляд ее заставлял чувствовать себя… неправильно, так, словно образ, такой родной, привычный, вот-вот треснет и слезет старою шкурой.

— А ты почему не в садике? — поинтересовалась она, не позволяя этому маленькому чудовищу разрушить плод ее многолетних усилий.

— Маме еще выходной дали. И мы остались.

— Мило.

Антонина прикусила язык, чтобы не сказать пару слов, которые окончательно сбили бы с настроения. Дома… а она рассчитывала, что сегодня ей повезет.

Но ничего.

Так даже лучше. Тонечка все одно посылку относить собиралась. Заодно и прогуляется, посидит в кафе, прихватив с собой пару пирожных для поддержания образа.

— А мама твоя где?

— Спит. Она устала, — сказав это, Розочка повернулась спиной, всем видом своим демонстрируя, что разговор окончен.

Тварь мелкая.

Из дома Антонина выскользнула, и уже в подъезде, сбегая по высокой лестнице, которая еще сохранила остатки былой роскоши, почти вернула душевное равновесие. Оказавшись на улице, она закружилась, засмеялась, сама не понимая, кто больше рад — Тонечка или Антонина.

Солнце.

Свобода. И скоро, совсем скоро…

— Простите, — пролепетала Тонечка, врезавшись в человека, которого еще мгновенье тому — Антонина готова была в том поклясться — здесь не было. — Я нечаянно.

— Это вы меня простите, задумался… — незнакомый вихрастый парень наклонился, чтобы поднять книгу. И Тонечка тоже наклонилась. И засмеялась, когда столкнулась с этим вот неловким лбом.

И сама-то она была неловкой.

— Тонечка, — сказала она, протянув руку. И ее приняли, пожали аккуратно.

— Алексей.

Молод.

И хорош собой той правильною сдержанной красотой, которую не могла не оценить Тонечка. Одет просто. И образ… отличник и комсомолец. Очки вот. Книга. Значок на груди. Чист и опрятен. Взгляд ясный, только вот мерещится в нем что — то такое, донельзя знакомое.

— Вы здесь живете? — он заговорил первым, и мягкий этот голос упрочил Антонину в ее убеждении, что появился этот тип здесь не просто так.

— Живу, — сказала Тонечка, хлопнув ресницами.

И зарозовела.

— А вы…

— А я из библиотеки, — он указал на первый этаж. — Взял вот…

Учебник «Высшей математики» внушал уважение, что названием, что размерами. И Тонечка тотчас восхитилась. А потом приняла уже его восхищение.

Разговор завязался сам собою…

…и Тонечка согласилась, чтобы ее проводили, а вот от приглашения в кино отказалась. Она замужем. Почти. То есть жених имеется, а потому ходить в кино она может только с ним. Правда, он очень занятой человек…

Тонечка была мила.

Пустоголова.

Но от нового знакомца отделалась. Правда, Антонина почему — то знала, что ненадолго. Сегодня или завтра он вернется и проявит большую настойчивость. Вопрос лишь, кто его послал?

Что ж, Антонина знала, кому задать вопросы.

А пока…

Она добралась до парка и даже позволила Тонечке понаблюдать за каруселью. Прогулялась по дорожкам. Выбралась через старую тропу, которой пользовались лишь местные, и, оказавшись на остановке, дождалась третьего троллейбуса.

А дальше просто.

До конечной.

И обратно.

Через поле, к частному сектору. Дорога была знакома, а потому Антонина позволила себе отвлечься, сосредоточившись на собственных ощущениях. И вынуждена была признать: уходить придется, возможно, раньше, чем она предполагала.

Плохо.

Нужный человечек уже ждал ее.

— Какие восхитительные у вас розы! — воскликнула Тонечка, между прочим, совершенно искренне. Розы были и вправду чудесными, Антонина и та залюбовалась.

Огромные кусты, уже тронутые осенью, расползлись по стене дома, укрывая его цветочным покрывалом.

Розы белые.

И алые, яркие, что знамя. Розы темно-красные, того бархатного редкого оттенка, который близок к черному. Розы кремовые и желтые, насыщенного колера.

В колючках их запутались запоздавшие осколки лета.

И гудели шмели. Вились над бутонами, заставляя их раскачиваться. Осеннее солнце вдруг плеснуло теплом, и Тонечка подумала, что не отказалась бы жить в таком вот месте.

Антонина же…

Промолчала.

Когда-нибудь и она осядет. Лет через пять, быть может, шесть, выбрав место тихое, может, сговорившись с какой-нибудь старухой, признающей в Антонине свою родственницу. А там и за домом дело не станет.

— Ах, доченька, — проскрипел старик в длинном жилете из собачьей шерсти. — Хороши-то, хороши, да только сил нет уж за ними приглядывать.

Старик отставил леечку и поднялся.

— Неужто помочь некому? — удивилась Тонечка.

Антонина же приметила соседку, высунувшую нос из — за забора.

— Увы… один я остался… — старик заковылял к калиточке. Шел он медленно, шаркающим шагом, опираясь на кривую сучковатую трость. — А ты…

— Подругу вот ищу. Она на Заречной живет, третий дом.

— Это Заречанская, — не выдержала соседка. — Поназывают…

Антонина с нею согласилась: донельзя странно было в одном городе иметь две улицы со столь похожими названиями.

— Заречанская? — Тонечкин голос звучал жалобно. — А Заречная?

— Это на другом конце города, — соседка, поняв, что одергивать ее не пытаются, высунулась из-за забора.

— О боги… — Томочка охнула. — Это же…

— Автобус ушел, — с непонятною мстительностью произнесла соседка. — Следующий в пятом часу будет. Но тут недалеченько, если через поле напрямки, а потом по леску…

Антонина мысленно хмыкнула. Оно и вправду недалеко, если дорогу знать, но вот человеку постороннему на этой самой дороге, представляющей собою одну тропу из многих, заблудиться проще простого.

— Не слушай ее, детонька, — старик добрался до калитки. — Пойдем, чайку попьем. У меня и медок свой. Передохнешь, а там уж и поедешь. Расписание у меня есть.

— Неудобно как-то, — замялась Тонечка.

— Да дойдет, молодая вон, ногастая, — соседка отступать не собиралась. — Будет тебе еще заминаться…

— Чай много не заминет. А ты, Анька, злая стала. Куда девочку посылаешь? Не сама ли жаловалась давече, что в лесочке неспокойно стало? — он и клюкой взмахнул. — А вдруг чего случится?

— Ой, Петрович, тебе бы…

— Мне бы… — проворчал дед, калитку отворяя. — Заходи и не думай. Никуда-то тебя я не пущу!

И клюкой своей о дорожку стукнул для пущей серьезности. Тонечка и вошла, как была, бочком. Потупилась. В сумочку свою вцепилась обеими руками.

— …не захочет, ничего-то… — соседка продолжала ворчать, но больше для порядка.

— Иди в дом, милая.

В доме пахло розами и медом. Цветы эти, кажется, заняли все свободное пространство. Они поселились на обивке старого дивана, на полотняных шторках, отделявших кухоньку от комнаты, на покрывалах и наволочках. Они забрались под рамы, тесня старые выцветшие фото. И в обилии этих цветов Антонине стало… не по себе.

— Привезла? — сухо поинтересовался дед, теряя всякую умильность. Спина его распрямилась, плечи раздались, и стало очевидно, что вовсе не так уж стар Ефим Петрович, более известный в узких кругах, как Отвертка.

— Да, — Антонина тоже скинула маску, причем с немалым облегчением.

И Отвертка понял.

Хмыкнул.

— Баили, что хороша у Лисы дочка, но не думал, что настолько… жаль, что с маменькою так оно вышло.

— Жаль, — сухо ответила Антонина, в обычном своем обличье счастливо свободная от ненужных эмоций.

Пакет она положила на стол и благоразумно убрала руки, чем заработала еще один одобрительный кивок. А ведь верный человечек — настолько, насколько вообще можно говорить о верности среди воровского отребья — шепнул, что к Антонине приглядываются, и потому нужно себя держать.

Она и держала.

Всегда.

— Не интересно, что там?

— Интересно, — Антонина сумела выдержать взгляд и поморщилась слегка, ибо использовал старик силу, а значит, верно поговаривали, будто Отвертка вовсе не так прост, каким пытается казаться. Находились и те, кто утверждал, будто он и вовсе маг из числа первых, из тех, кому места в новом мире не нашлось. Вот сам и нашел.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, что не врешь… не лезла?

— Нет.

— Сумела, стало быть, любопытство смирить? Пойдем-ка и вправду чайку попьем. Сам травы собираю.

И усмехнулся так, что по спине мурашки побежали, и подумалось, что травы, они всякими быть могут, и что многое сотворить способны, что с человеком, что…

Печурка тоже была расписана розами, как и старенькие чашки. Антонине досталась сколотая, с трещиной по ручке. А к ней блюдце с медом.

— Ну, рассказывай.

Пакет Отвертка прихватил с собой, поставил между банкой с медом и другой, в которой подернулось уже пленочкой прошлогоднее варенье.

— Что именно рассказывать?

— Все. Что видела. Кого встретила. Что необычного случилось… или обычного. Говори, девонька, и чай пей, хороший чай. И вареньица попробуй… а и красавица… но говори-говори…

Этот голос теперь окутывал, морочил, не оставляя надежды утаить хоть что-то. И Антонина заговорила. Говорила она, пожалуй, долго, понимая, что устала говорить, но и замолчать не способна. А Отвертка слушал.

Про странного парня, который явно поджидал именно Тонечку и для нее подготовлен был.

Про нового соседа, что взял и открыл ведьмино жилье, куда Антонина пыталась трижды проникнуть, но лишь проклятье заработала. А он будто и не ощутил преграды, и стало быть, ведьма ждала.

Про свои ощущения.

Про желание снова город сменить. Про диву и ее отродье.

Заказ, о котором Антонине намекнули, но ничего-то конкретного пока сказано не было. Однако и намека хватило, чтобы насторожиться.

Очнулась она, когда во рту стало совсем уж сухо.

— Молодец, — сказал Отвертка, подвигая кружку. — Выпей, а то ж остыл.

Чай оказался кисловатым, травяно-душистым и выпила его Антонина до капли. Отвертка не мешал. Сидел, перебирал четки и глядел перед собою, о чем-то думая.

Антонина не мешала.

— Вот что… — он потер щетинистый подбородок. — Девка ты и вправду толковая, а потому решай. Захочешь уйти? Своим людям всегда помочь рады… такие везде нужны. Сама подумай, куда податься… Казань вот хороший город. А может, Дзержинск?

— Не Москва?

— В Москву охота? Там тебе не понравится. Шумный, суетливый городишко, в котором дела не делаются. Слишком уж там… людно, — и усмехнулся этак, нехорошо, кривовато. — Но если желание есть…

— Нет, — Антонина покачала головой. Не доросла она еще до того, чтобы собственные желания иметь. — Вы решайте, где я больше пользы принесу.

— Говорю ж, толковая… но вот переехать, оно всегда недолго. Только надо ли теперь?

И поглядел опять этак, выжидающе.

— Что именно делать?

— Сидеть тихо. Работу свою работать. В рейс когда?

— Завтра.

— Вот и поедешь. А там вернешься. И пускай эта твоя дурочка крутится, а ты подмечай, что да как… там оно и видно будет, во что вы вляпались.

Антонина склонила голову.

Не ей с Отверткой спорить.

— С нашими пакетами пока погодишь. По мелочи там бери, мыльце, духи, что там еще таскают?

— Надо ли? — позволила себе усомниться Антонина.

— Надо. Другие таскают, а ты не будешь? Это, дорогая, куда как… — он щелкнул пальцами. — Подозрительнее. Нет, не стоит выделяться. А коль прихватят по мелочи, так и рады будут, и отвалятся… заодно поймешь, чего там затевается. Что же дела твоего…

Четки щелкнули.

— Заказ, конечно, это хорошо, но если и вправду предложат, откажешься.

— Но…

На деньги намекали весьма немалые.

— Откажешься, — жестко повторил Отвертка и так глянул, что Антонина голову в плечи втянула. — Не нам дивный народ трогать.

— Да там…

— Цыц! — он не повысил тона, но Антанина сразу пожалела, что осмелилась возразить. Ее накрыло волной чужой силы. Придавило. Лишило возможности двигаться и дышать. И она вдруг поняла, что если где — то в глубине души у нее еще останутся сомнения, что если этот вот человек догадается про эти сомнения, то…

…в его саду довольно укромных мест.

А розы… розы неплохо разлагают органику. Особенно эти, специально выведенные.

— И этому… который заказ принесет, будь добра, передай, что, если кто из наших возьмется посредничать или исполнять… — перед носом Антонины показался палец с полукруглым синюшным ногтем. — Я лично с ним беседу иметь буду. Ясно?

— Д-да, — просипела она, когда вернулась способность говорить.

— Чайку? — предложил Отвертка со всем своим дружелюбием. — А чтоб не маялась, я так скажу… с дивами еще когда договор заключен был. Многим они поспособствовали там, на Севере…

И вновь переменилось лицо.

И Антонина вдруг поняла, что ей оказана величайшая честь, что позволено было заглянуть и за вторую маску, с которой Ефим Петрович свыкся куда сильнее, нежели с первой, и что сам-то он порой и забывать начал, каким был до… революции?

Севера?

— Я… буду присматривать, чтобы их не обидели, — говорить все еще было сложно.

— Вот и молодец, вот и разумница… и если чего там возникнет… проблема какая, то скажешь мне. Придешь и скажешь. Ясно?

— Д-да.

— Хорошо, — Отвертка поднялся и прохромал к шкафчику, двери которого украшали розы, вырезанные из газет и открыток. — На вот, милая, медку. Пасека своя, мед душистый, хороший… не знал, что ты с ними рядышком живешь. Передай вот, возьми на себя труд. Детям мед зело полезен, особенно маленьким.

— Конечно.

Антонина убрала банку в авоську. И вторую тоже.

— А…

— И тебе медок не помешает. А то ишь, исхудала, изнервничалась вся… оно, конечно, работа у нас нелегкая, но и себя беречь надобно, — Петрович погрозил пальцем. — И не забывай дедушку, навещай… приходи вот… а как выходной будет, так и приходи.

— Конечно, — пообещала Антонина, совершенно растерявшись.

Получасом позже она, сердечно попрощавшись с Петровичем, поблагодаривши его за чай и мед, обнявшись даже к величайшему неудовольствию соседки, поспешила на остановку.

А Петрович вернулся к себе.

И присевши на кресло, подвинул пакет. Хмыкнул. Погладил серую бумагу. И вспоров, высыпал на ладонь мелкие, с рисовое зерно, камушки. Прислушался.

Вздохнул.

Что ж, сойдут и такие. Мерзость, конечно, но… слово было дано. А слово — единственное, что осталось у него от той, прежней жизни. Но ничего. Эта посылка последняя. Правда, сей факт отчего-то не приносил успокоения.