Глава 28

Тонечка радостно улыбалась, глядя на человека, который зачем-то к ней привязался. Человек этот что-то рассказывал, громко, вдохновленно, то ли стихи чужие читал, то ли пересказывал кино, главное, делал это со всею душой.

А Тонечка кивала.

Ахала.

И даже всплескивала руками, выражая восхищение. Восхищение ему определенно нравилось. И он, забывая про маску — совершенно, между прочим, непрофессионально, — выпячивал грудь и начинал поглядывать этак, преснисходительно. Порой и вовсе выбивался из роли, и тогда в словах его проскальзывали неприятные резковатые ноты человека, полагающего себя умнее прочих.

Но Тонечка подобных мелочей не замечала.

Антонина же ждала.

Она умела ждать. И слушать.

Наблюдать.

А еще сопоставлять услышанное с увиденным и собственной жизнью, которой она, Антонина, немало дорожила.

— Это так… восхитительно! — Тонечка даже на цыпочки встала, потом прикоснулась к смуглой руке и тотчас одернула пальца, застеснявшись. Как же, она девушка глубоко порядочная.

И невеста даже.

Последнее обстоятельство, к слову, нисколько парня не смущало, даже наоборот, если Антонина поняла правильно, добавляла азарта в непонятной пока игре.

Что ему нужно?

Что интересно?

Глуповатая Тонечка, наивно полагающая мир пречудеснейшим местом? Или служба ее, о которой новый приятель не спрашивал? Или… квартира?

— Вот такие у меня соседи, — закончил он и руку подал, помогая Тонечке подняться на парапет. И она пошла по граниту легким танцующим шагом, радуясь моменту и теплу, что вернулась в город, будто осень вдруг передумала наступать. — Живем порою весело, но дружно… в целом.

Он слегка нахмурился.

Соседи? В этом его интерес?

— А у меня тоже соседи, — сказала Тонечка, придерживая тонкий платочек, который так и норовило сдуть. — Разные…

…про диву она передала кому надо. И посредник скривился, явно уже аванс принял, который возвращать придется. Но ничего, вернет, не переломится. Лучше уж без денег остаться, чем без головы.

Отвертка шутить не станет.

И если сказано, что диву трогать нельзя, то и последняя собака в городе поостережется на это чудо пасть разевать. Антонина же приглядит, чтобы так оно и было.

На всякий случай.

Что-то подсказывало, что человечек тот, от темных дел далекий, обратившийся скорее по глупости и незнанию, не успокоится. А Отвертка… да, он и оправданий не понимает.

— Веселые? — Алексей — Лешка и никак иначе, потому как до Алексея ему расти и расти, так все говорят, особенно наставник, — улыбнулся. И мелькнуло в этой улыбке предвкушение.

Стало быть, и вправду соседи интересны.

— Ага… особенно некоторые. Вот Толичка… он хороший человек, только слабовольный. И в комсомоле не состоит. Я ему говорила, что нужно над собой работать. Ведь если человек над собой работает, то он возвышается над собственными слабостями. Так?

— Так, — Алексей едва заметно поморщился.

Стало быть, Толичка ему не интересен. Тогда кто?

Или…

— Но он хотя бы истинно рабоче-крестьянского происхождения, а есть и буржуазный элемент, — Тонечка позволила себе поджать губы, зная, что лицо ее при том сделалось некрасивым, и выражение это совершенно не идет. — И даже больше…

— Больше буржуазный? — пошутил Алексей и подхватил ее, закружил, и на землю поставил не сразу. Тонечка покраснела от смущения и восторга.

Антонина же отметила блеск в темных глазах знакомца.

— Аристократичный. Элемент. Так можно говорить?

— Не знаю. Наверное. Ты же говоришь, — ей подали руку. — Ни разу не видел аристократичный элемент.

— Смеешься?

— Интересуюсь. Какой он?

— Она.

И вновь пауза. И он недоволен, пусть пока не позволяет увидеть это недовольство, однако чувствуется нетерпение. Ему хочется тряхнуть Тонечку, заставить ее говорить. И Антонина поддается.

— Дива, — выдыхает Тонечка. — Представляешь? Я когда ее впервые увидела, так прямо…

— Настоящая? — а вот теперь интерес глубоко искренний.

Плохо.

Для идиота, который не понимает, куда лезть можно, а куда не стоит.

— Самая настоящая! — Тонечка старается заглянуть в глаза, глупая девочка, которой так хочется быть любимой. И это вовсе не то чувство, которое знакомо Антонине, но с масками вечная проблема: рано или поздно они начинают прирастать.

Да, в этом городе задерживаться не стоит.

— Никогда не видел живой дивы.

— И я… раньше, то есть. Я даже сперва не поняла. Она на диву не похожа… то есть точно дива, только не похожа. Мелкая очень. Нелюдимая.

Алексей остановился, чтобы купить мороженого.

— Расскажешь? — попросил он.

— Даже познакомить могу! — храбро сказала Тонечка, мороженое принимая. И опять покраснела, потому что хорошие девочки не должны брать мороженое от других мужчин. Но тут же она себя поправила, что она, конечно, хорошая девочка, но Алексей тоже хороший парень.

А мороженое — это просто мороженое.

Дружеское.

В конце концов, в новом социалистическом мире женщины и мужчины равны. А значит, и дружить они могут. Или нет?

— Не знаю, удобно ли…

— Ай, удобно, конечно, только она редко из комнаты выглядывает. И на работе постоянно еще.

— Дива работает?

Какое почти искреннее удивление.

— В госпитале, — Тонечка прокусила хрупкую глазурь. — Бывает, что целыми днями там торчит, за дочкой своей совсем не смотрит. Вот и растет та невоспитанной.

— Дочкой?

— Розочкой…

Она ела и говорила, про диву и про ребенка ее, и про других соседей, про которых почему-то Алексей слушать категорически не желал, постоянно перенаправляя беседу в нужное ему русло. И Тонечка, конечно, не замечала. Она ведь была доброй, но не очень умной девушкой. Антонина же…

Она разглядывала человека, прикидывая, что именно о нем стоит рассказать и стоит ли. С одной стороны, инструкции ею получены однозначные. С другой… не стоит ли сперва получить больше информации? А с дивой его познакомить придется.

Правда, вряд ли это знакомство саму диву обрадует.

Но…

— …и вот представляешь, она говорит…

Днем квартира выглядела иначе. Более… пустой, что ли? Брошенной? Дневной свет, пробиваясь сквозь мутноватое, подернутое рябью, стекло, лишь подчеркивал запустение.

Пыль в углах.

Потускневший вдруг лак серванта. Мертвый фикус в грязноватом горшке. Брошенное фото… кружку с кухни унесли, упрятав в свинцовый короб. Но вот Казимир Витольдович изъявил желание лично явиться на место происшествия.

И огляделся.

Поцокал языком.

— Надо будет прислать кого, чтобы убрали. Вещи опять же… разобрать.

Вещи давно были досмотрены, пусть и проводился обыск крайне аккуратно, на случай, если вздумается сердечной подруге заглянуть в квартиру. Однако никто не явился, а стало быть, к вечеру вещи разложат по коробкам, проведут опись и вывезут на склад, где и будут храниться в ближайшие лет пять.

— Значит, говоришь, предположила, что его по случайности? — Казимир Витольдович снял с серванта снимок в простой, явно самодельной рамке. — И ведь может оказаться права… да…

Рамку украшали куски битых елочных игрушек, отчего она блестела и переливалась.

— Более того, как понимаю, скорее всего права… нежить… плохо, да… очень плохо… статистику запросил?

— Само собой.

— По криминальным?

— По всем за пятилетний период.

— Многовато будет, — поморщился Казимир Витольдович. — Оно-то, конечно, ребятки поработают, да только городок у нас хоть и провинциальный, а все одно немаленький. Время понадобится.

Он щелкнул пальцами и замолчал, погрузившись в собственные начальственные мысли.

— Надо окружение трясти, — заметил Святослав. — Где-то ж он с нею познакомился. И дива утверждает, что жизнь она сосала из него долго, что дело это небыстрое…

…жизнь Петр Сергеевич, насколько Святослав понял, вел обыкновенную, скучную даже. И не случись ему работать в том самом отделе НИИ, о котором иным людям знать было не положено, то и смертью его никто бы не заинтересовался.

Права дива.

И еще в том права, что сколько в этом и вправду немаленьком городе таких вот одиноких мужчин? Женщин всяко больше, но мужчины одиночество переносят хуже…

— Это да… — Казимир Витольдович отряхнулся. — Я его знал. Умнейший был человек в том, что науки касается, однако в бытовом плане наивный. Супругу свою любил несказанно. К нему пытались приставить кого-то из… своих. Но судя по отчету, неудачно вышло. Может, момент не тот, может, типаж… тут вообще не пойми, что творилось…

Он тяжко вздохнул и коснулся другого снимка.

— Эта женщина должна была быть особенной, если Петька свою Алиночку забыл… и деток, — он положил снимок лицом вниз. — И чтобы промолчал… да… он, как бы это выразиться получше, был старомодного воспитания. Порой смешно становилось, да… на него постоянно доносы писали из-за этой вот церемонности, в которой все искали свидетельства приязни к старому режиму. До нелепости порой доходило. Он ручку поцелует, а ему обвинение в контрреволюционной деятельности и подрыве идеалов революции. Мол, равенство и все-такое… глупость несусветнейшая.

Фотоальбом Святослав нашел здесь же, в серванте, и смахнул с кожаной обложки следы пыли, принюхался, пытаясь уловить легчайший след чужого прикосновения, однако вынужден был признать, что на подобное его сил недостаточно.

— Мы с ним учились. Он по науке пошел, а я вот… — Казимир Витольдович заглянул в альбом. — Я его с Алиной и познакомил. И потом… всем тяжко тогда было. Смутное время. Тяжелое.

Он глядел на снимок, постаревший, помутневший, на котором с трудом можно было разглядеть нескольких парней.

— Половины наших и нет. Кого война забрала, а кого… до войны. Нам вот повезло, — Казимир Витольдович вытер платком вспотевшую вдруг шею. — А самое поганое знаешь что? Откудова тебе… самое поганое, что мы верили… нам говорили, а мы верили… каждому слову… может, вера и спасала? Если бы не она, то с ума сойти просто, да…

— Он тоже был…

— Нет. Одаренный, не без того, но слабенький. Хотел когда-то по военной части, да только здоровьем не вышел, а дара… толку от огневика, который способен лишь свечу зажечь? А вот голова светлая. Нет, не гений, но умный. Умнее вот меня.

И сказано это было весьма искренне.

— В войну он многое для победы сделал. Живая броня — его наработка. И по големам… стабилизацией энергетических полей занимался. Сперва теорией, но и на практику тоже… говорю же, светлая голова. И оценили… да… сперва Ленинская премия, потом и Сталинская.

— А почему он не в Москве?

— А почему нет? — Казимир Витольдович альбом отнял. — На самом деле не захотел возвращаться. В эвакуацию-то сюда попал. Здесь и работал… да… так вот, говорил, что прикипел к городу и к людям своим. А в Москве ему все про Алиночку напоминает.

Снимок сменялся снимком.

Чужая жизнь.

Встречи. И застолья. Хмурая женщина в темном платье, за плечом которой возвышается молодая пара. На коленях женщины сидит мальчик в белой рубашке. Внук?

И вот уже двое детей. Один в высоком стульчике, второй рядом, за стульчик этот держится. Ниже надпись с названием фотоателье.

— Там поняли. Да и… группа сложилась, работала. И вполне себе успешно. Тему взяли новую, спорную с точки зрения многих, но в целом довольно перспективную. Хотя, как понимаю, в успех там не особо верили, однако позволили… да… а тут такое вот…

Он захлопнул альбом и сунул его в подмышку.

— Значит, дива поможет… хорошо. Просто-таки отлично…

— Что с ее… — Свят поморщился, чувствуя, как вновь начинают чесаться руки. — Бывшим?

— А что с ним? — деланно удивился Казимир Витольдович. — Я позвонил, обещали провести работу, объяснить, куда не стоит соваться. Если же он имел неосторожность самолично явиться, то и сам разъясни. Только, Святослав, уж так разъясни, чтобы человек точно понял.

— Постараюсь.

— А по остальному… возьми-ка ты ее, если уж так вышло, что она тебя не боится, под ручку да прогуляйся. Группа у них небольшая. Побеседуете с Аркашенькой, это Петькин помощник, с остальными. Глядишь, и всплывет чего…

С Аркашей и остальными уже беседовали, и протоколы допросов Святослав читал. Вот только вынужден был признать, что вопросы пусть задавались правильные, да все равно не те.

— Заодно и поглядит пускай на людишек, а то мало ли…

— Думаете, найдем еще… проклятых?

— Чем старые Боги не шутят? — Казимир Витольдович стряхнул с рукава пылинку.