Глава 31

Папенька пробрался в театр.

Именно, что пробрался. Парфеновна в жизни не пропустила бы личность столь сомнительного облика, не говоря уже о поведении. От папеньки разило перегаром. Он был мят, нехорош собой, неопрятен. И все-таки Эвелина сразу его узнала.

Надо же, не видела сколько… да лет десять, если не больше, а вот узнала сразу.

Папенька сидел в ее гримерной.

Кто подсказал?

Явно кто-то из своих, из театральных, решивши, что этаким незамысловатым способом гадость сделает. И надо признать, прав оказался.

— Эвелиночка! — воскликнул папенька, объятья раскрывая. — Как я рад…

— Чему? — холодно поинтересовалась Эвелина, разглядывая человека, с которыми была связана узами крови, но вот беда, их-то она и не ощущала.

И что только матушка нашла в нем?

Невысокий, несуразный какой-то, перекрученный. Одно плечо выше другого, и кажется, что он вот-вот опрокинется набок. Лицо красное, опухшее. Плешь пролегла через голову этакою дорогой, по обе стороны которой торчали пучки редких волос.

Топорщились усы.

Куцая бороденка терялась в складках подбородков.

Или это он только сейчас таким стал, а раньше был красивей?

— Встрече! Я только и слышу, какая умничка у меня дочь…

Бабушка не сохранила фотографий, ни его, ни матушки с ним, даже те, где они вдвоем были, не стала резать, сожгла, сказав, что далеко не все стоит памяти.

Права ли была?

— Выросла ты совсем. Похорошела, — он притворно смахнул слезу. — Папеньку обнять не хочешь?

— Нет.

Он замолчал, явно не зная, что сказать дальше. Эвелина тоже молчала. Перерыв объявили на час, у Макарского вдруг какие-то срочные дела появились, и она за этот час рассчитывала до кулинарии прогуляться. А приходится стоять, тратить время на ненужный разговор с ненужным человеком.

Хотя…

Эвелина развернулась.

— До свидания.

— Стоять! — рявкнул папенька, сбрасывая маску, и преобразился. Нет, он по-прежнему был неряшлив и некрасив, вот только стало вдруг понятно, что талант Эвелине достался вовсе даже не от матушки, что он, этот человек, играл.

В старого пьянчужку.

Как когда-то играл в заботливого мужа.

А вот равнодушный отец — это уже не игра, но правда жизни.

— Разговор к тебе есть.

— Тогда говори, — она тоже умела играть, к примеру, в равнодушное спокойствие. В безразличие, с которым разглядывала его, пытаясь понять, к чему нужна была эта маска.

— Упертая, — с непонятным одобрением произнес отец. — Что бабка твоя, что мать такими же были. Ты на нее похожа.

— У меня времени немного.

— О чем с тобой Крамов беседовал?

— Это кто?

— Столько любовников имеешь, что уже и запомнить не в состоянии? — оскалился папенька. А вот вонь от него вовсе не притворная исходит. И зубы его по-настоящему желты, некрасивы. Одного не хватает, отчего и улыбка эта вот глядится откровенно страшной. — Матвейка…

— Матвей Илларионович?

— Надо же, Илларионович… — папенька хохотнул. — Экий он стал…Матвей… может, ты его еще и по батюшке величаешь?

— Не твое дело.

Этот разговор, как и эта встреча нравились Эвелине все меньше.

— Пела для него?

— Опять же, не твое дело.

— Мое, детонька. Еще как мое… твой Матвейка, если хочешь знать, многим серьезным людям дорогу перешел. Уж больно он… чистоплюй. Таких не любят.

Странно, но слышать подобное из уст отца было приятно. Чистоплюй, стало быть?

— Недолго ему осталось. Еще побегает месяцок-другой, а там и пойдет… от тебя зависит, по какой статье. Может, за аморалку снимут. А может, за контрреволюционную деятельность.

И оскал стал шире.

Все-таки совершенно не понятно, что в нем матушка нашла. Она-то не могла не видеть, не ощущать этой его подловатой натуры. И все равно влюбилась.

— А может, сперва одно, потом и другое.

— Тебе и радостно?

— Горевать точно не стану, — он поднялся и как-то неловко, бочком, приблизился к Эвелине, заглянул в лицо. И она застыла, не способная справиться с собственным страхом, будто все воспоминания детства ожили разом, чтобы завладеть ею.

Стало тяжело дышать.

И…

— Человек должен знать свое место, — он дыхнул в лицо гнилью, не от больных зубов, но от всей его натуры. — И нечеловек тоже. Не для того мы кровь лили, скидывая иго иных рас, чтобы теперь под ними шею гнуть…

Он разглядывал ее с немалым интересом, в котором Эвелине виделись совершенно не отеческие чувства. Так на нее смотрели те, другие мужчины, думающие, будто их положение, их состояние заставит Эвелину ответить на этот интерес.

Стало противно.

И страх ушел.

Разве можно бояться того, кого презираешь?

— От тебя, моя хорошая, и только от тебя зависит, останешься ты здесь или следом пойдешь… — он ущипнул Эвелину. — Ишь, задницу отрастила…

— Руки убери.

Отец засмеялся.

— Потом поговорим, — пообещал он, отступая. — Иди уже куда собралась. И подумай, хорошенько подумай… Матвейка пришлый, сегодня здесь, а завтра там… если еще где не дальше. Ты же тут останешься, тебе тут жить. А жить, девонька, можно по-разному.

— Знаю, — Эвелина все-таки была неплохой актрисой, и улыбка получилась одновременно наивной и искренней. — Можно человеком, а можно сволочью. Бабушка говорила.

Она выскользнула за дверь, хотя знала точно — не станет он гнаться. Но и не забудет обиды, пусть вымышленной, преумноженной, и в другой раз…

Проклятье.

Что ей делать?

— Эвелиночка! — уехавший было Макарский вынырнул навстречу. — Как хорошо, что ты еще не ушла… есть у меня одна идейка. Почему бы нам не замахнуться на Шекспира? Вот только не уверен, «Макбет» брать или Ромео с Джульеттой? Макбет из тебя бы получилась пречудеснейшая, но публика любит романтик. А на Джульетту, уж извини радость моя, ты немного старовата…

— Решать вам, — Эвелина подарила еще одну улыбку, желая оказаться где-нибудь подальше. — Извините, меня ждут.

— Возвращайся! — Макарский смотрел вслед и морщился. — Нам будет, о чем поговорить… открылись некоторые новые обстоятельства…

Чтоб им всем провалиться с этими их обстоятельствами!

Тетушка размешивала кофий изящною ложечкой. Супруг ее, кофий подавший, благоразумно ретировался, то ли почувствовал, что в родственной беседе он будет лишним, то ли просто по старой уже привычке. Кофий был хорош.

Ложечка и вовсе чудесна.

Ниночка ее облизала даже. Дважды.

— Дорогая, что за манеры! — притворно ужаснулась тетушка. А потом добавила вовсе непритворно. — Я тобою довольна. Мне сказали, что ты за ум взялась.

Спрашивать, кто именно сказал, смысла не было. И Ниночка лишь потупилась, примеряя новую для себя роль скромницы.

Василий Васильевич весьма скромниц жаловал, так и вился, пусть уже в аптеке, и даже соизволил прислать два батона сырокопченой колбасы и сардельки, что было мило. И прежняя Ниночка нашлась бы, как отблагодарить. Но нынешняя долго смущалась, лепетала слова, а намеков определенного толку будто и не замечала.

Знала бы раньше, до чего скромницы в цене…

— И учишься неплохо…

— Я только начала, — сказала Ниночка, кинув в чашку еще пару кусков рафинаду. Это тетушка кофий любит темный и густой. А Ниночка вот и от молока не отказалась бы, но вставать лень, да и не факт, что молоко имеется.

— Но старание видно. Как и то, что ты всерьез восприняла мои советы, — тетушка свою ложечку пристроила на краю блюдца.

Фарфорового.

Правда, при том всем скучного до невозможности. Вот когда у Ниночки свой дом появится, а он непременно появится, в нем не будет никаких вот белых блюдец, тоску навевающих. Она себе купит другие, красивые, с цветами. Большими.

И золото двойной каемкой.

Она в ЦУМе такой видела.

Может, намекнуть Василию Васильевичу? Хотя… сервиз — это не колбаса, за него одним спасибом не отделаешься.

— И про художника согласна. Ненадежная личность. Я тут попросила разузнать своих поподробнее… есть подозрение, что он вовсе не по женской части.

— Что?! — вот теперь Ниночка удивилась. Правда, с удивлением справилась легко, даже выдохнула с облегчением. Выходит, дело вовсе не в том, что Ниночкина красота силу теряет.

Отнюдь.

Дело в самом живописце, чтоб его…

Не по женской части… гадость какая! Невообразимая.

— А если… может… зелье какое?

— Было бы такое зелье, — вздохнула тетушка, — озолотились бы.

— Думаешь?

— Знаю… ты еще молода, многого не понимаешь… на твое счастье.

Тут Ниночка вновь же с тетушкою согласилась, что некоторых вещей она готова не понимать, можно и совсем даже не понимать.

— С одной стороны, конечно, если бы точно знать, то был бы шанс договориться. Ему слухи эти тоже на пользу не идут, а женатый человек вне подозрений. С другой… нет в тебе той тонкости натуры, чтобы в этакие игры играть.

— Нет, — поспешила уверить Ниночка, которой совершенно вот не хотелось выходить замуж за мужеложца, чтобы его репутацию спасти. А ну как выплывет потом? Позору не оберешься. И вообще… думать о Путятине стало на редкость неприятно.

— А вот сосед ваш ничего… по всему видно, что мужчина достойный, с перспективой.

— Какой?

Соседа Ниночка уже осмотрела со всех сторон и пришла к выводу, что даже если и имелись у него какие-никакие перспективы, то весьма отдаленные.

— Не кривись. И хватит уже ложку лизать, горе ты мое! Дай сюда.

Ниночка ложку отдала.

С тетушкой спорить себе дороже.

— Во-первых, молод…

— Не сказать, чтобы так уж молод.

И вообще, что хорошего в молодости? Ни денег, ни положения, а в голове ветер гуляет. То ли дело мужчины постарше, опытней. Они точно знают, что женщине серьезной нужно. Колбаса, небось, куда полезнее всяких там цветочков.

Гришка вот продолжает свои гвоздички таскать.

И смотрит жалобно.

И вздыхает.

В кино пригласил. Ниночка, конечно, сходит, потому как не дура она за вот так кино пропускать. Может, потом еще воды из автомата купит и булочку, но и только…

…а Василий Васильевич, чтоб его жене прыщами покрыться, если не ценит такого мужчину, он и сервиз бы справил, и ковра бы не пожалел для своей ладушки. Красивого. С лебедями.

— …во-вторых, маг…

— Слабый.

— А и того довольно, — тетушка усмехнулась. — К тому же… есть у меня некоторые сомнения.

— В чем?

— В слабости.

…или лучше с оленями? Ниночка видела такой в ЦУМе. Красота невероятная. Правда, и стоит изрядно, и запись на него уже имеется, но у Ниночки есть, с чем подойти, чтобы эту запись слегка подвинуть.

— Сдается мне, не так он и слаб, каким казаться хочет…

— Если он сильный, то что в коммуналке делает? — возразила Ниночка, раздумывая, что замужество, конечно, дело хорошее, но такое ли нужное, как ей говорят?

Нет, тетушка, ясное дело, желает Ниночку пристроить, чтобы она, непристроенная, в гости не ходила и не смущала слабый дядечкин разум своею красотой.

Но с другой стороны…

Вот выйдет Ниночка замуж, что изменится? Не для тетечки, но для самой Ниночки?

— Мало ли… думаю, временное решение. Если пришлый, сюда перевели, то, может, не нашлось пока служебной квартиры. Вот и предложили погодить месяцок-другой. Да и для холостяка коммуналка — это даже неплохо. Небось, все ваши подкармливают.

— Да нет, — Ниночка пожала плечами.

И подумала, что мужа, если он заведется, точно нужно будет кормить. И не от случая к случаю, а постоянно. Тетушке хорошо, у нее вон кухарка имеется, а Ниночка пока кухарку себе позволить не может. Стало быть, готовить придется самой.

Завтраки там.

Обеды.

А еще стирать. И штопать. И… и потом еще дети родятся, визгливые и наглые. Не сразу, само собой, потому как Ниночка все-таки ведьма, но ведь когда-нибудь родятся.

Жуть.

— Гм, совсем? — тетушка определенно удивилась. — Молодой холостой и симпатичный маг, а никто из вашего бабья на него внимания не обращает?

Ниночка наморщила лобик.

А ведь и вправду странно.

— В первый день все вились, а потом точно отрезало, — вынуждена была признать она. — У Эвелинки свой кавалер появился… генерал.

Генерала Ниночка видела издали.

Все видели.

Нарочно подгадали, когда Эвелинка возвращается, и вышли во двор, будто бы по особой надобности. Толичка и тот не удержался, хотя, по собственному своему утверждению, генерала этого видел и не один раз. Но ему никто особо не поверил.

Генерал впечатлил.

Ниночка даже подумала, что стоит с ним поближе познакомиться, глядишь, и поймет он, что Ниночка ничуть не хуже этой селедки снулой, которая себя за актрису выдает развеликую.

А уж как она из машины генеральской вышла.

Не вышла — выплыла.

В мехах.

И водитель дверь открыл. И ручку подал. И еще букет после достал преогромный. Розы, к слову. Никаких тебе гвоздичек. И поит генерал Эвелинку отнюдь не газировкой с сиропами.

— А что за он…

— Мне не докладываются, — за генерала было обидно. Вот она, Ниночка, не стала бы ломаться, мужику нервы трепать, скоренько согрела бы…

— Тонька тоже загулялась. Про жениха забыла, говорит, в командировке он. Ага… как же… — Ниночка с тоской посмотрела на ложечку, все ж облизывать ее было вкусно. Пришлось брать чашку в руки и кофий из нее хлебать. — Я ее как-то видела с одним… такой весь правильный, просто жуть. За ручку держатся, беседы беседуют. На меня даже и не глянули.

— Интересно, — сказала тетушка. — А эти… сестрицы?

— Ага… тоже, что одна погуливает, что другая. Жуть просто!

— И с кем гуляют?

— Так… не знаю… не знакомили. Викушка только рядиться стала, то брошку наколет, то серьги нацепит. Одного разу вообще блузончик достала. С кружавчиками. А Владка красится вдвое пуще прежнего…

Ниночка замолчала, подумав, что и вправду странно все.

То никого не было, то вдруг…

— Дорогая, — тетушка ласково коснулась ладони. — Ты у меня девочка умная. Я не знаю, что происходит, но… приглядись к этим… кавалерам. Ладно? Если выйдет, познакомься… а лучше…

Губы тетушки растянулись в улыбке.

— Не устроить ли вам общий праздник?

— С какого перепугу?

— Не с перепугу, а в честь грядущей годовщины Великой октябрьской революции. Соберетесь как подобает добрым соседям. Пусть девочки и кавалеров своих приведут.

Мысли отказаться в Ниночкиной голове не возникло.

Ведьмам, когда они и вправду просить изволят, отказывать не принято.