Глава 30

Святослав и сам не знал, зачем он пошел в детский сад.

Где он, и где детский сад?

И главное, смысла-то в этом визите никакого. Он ведь не родственник, так, случайный знакомый и сосед, который весьма скоро съедет, оставив обитателей коммунальной квартиры наедине с обыкновенной их жизнью. Почему-то думать об отъезде было неприятно.

И…

Собственный сад он не помнил, как и многое иное до пробуждения дара. Он даже не был уверен, что сад этот вовсе имелся. Вся его сознательная жизнь прошла в интернате.

А ведь похоже.

Только забор в интернате был прочнее и выше, и никакой сетки, под которой можно пробраться. А за забором вот все знакомо. И дорожка с выбеленными бордюрами.

Игровые площадки, пусть и маленькие.

Игрушечные домики.

Веранда, ворота которой закрыты, но сквозь решетчатые стены видны игрушки, сваленные кучей. Здесь было как-то… спокойно, что ли? И Свят не отказал себе в удовольствии заглянуть сквозь решетку, убеждаясь, что никуда-то не делись деревянные лошадки на палках, за которыми они, мальчишки, выстраивали очереди.

…теперь моя! Я после Владика…

…Владика не стало в сорок третьем, глупая нелепая смерть. Он обязан был при налете укрыться в бункере, а он полез вытаскивать кого-то из разваливающегося дома.

Не успел.

…а у тебя так не получится!

Машка прыгает на одной ноге, внимательная, сосредоточенная.

Сорок первый. Тыл. И разведка. У нее вышло устроиться в асверскую канцелярию, а там уже и читать не только документы. Правда, недолго.

Асверы были сильным противником.

Умным.

— Вы кого-то ищете? — раздалось за спиной. И Свят обернулся, мысленно обругав себя за беспечность. Этак и нож под лопатку получить недолго.

…как Марат. Сорок шестой, Одесса, отгремевшая победа и те, кто не готовы были поверить в нее до конца.

— Добрый день, — Свят улыбнулся, отгоняя воспоминания.

Сколько их осталось, из тех, с кем он рос?

Единицы.

Он смотрел на мужчину в грязноватом ватнике, а тот на Свята. И недобро смотрел, с подозрением, и метлу свою сжимал крепко.

— А не подскажете, в какой группе Розочку искать? — Свят окружил мужчину коконом силы, и тот расслабился, метлу вот опустил, оперся.

— Это которая дивная?

— Она самая.

— Так… третья. Аккурат по дорожке и прямо, а там налево. Сразу дверь и увидите.

— Спасибо.

— Та не за что… хорошая девочка, добрая. Спину вот подлечила… и повезло, стало быть… я, признаться, не поверил, когда сказали, что за ней отец придет. А оно вот как… лучше позже, чем никогда. Хотя, конечно… но рада будет… сперва вон бабушка, а потом отец. Ребенку родители нужны, да…

Бабушка, стало быть?

Отец?

Свят с трудом удержал гнев. Не хватало еще постороннего человека задеть. А вот по указанной дорожке он пошел быстро, опасаясь одного — опоздать. И главное, что дорожка эта была издевательски длинной, протянулась вдоль желтого, какого-то слишком уж яркого, здания, мимо клумб, на которых вовсю цвели астры и бархатцы, завернула за угол и уперлась в дверь.

Сюда, стало быть.

— А я вам говорю, что по правилам внутреннего распорядка ребенок выдается на руки родителю, оного ребенка сдавшему, — этот громкий слегка визгливый голос проникал и сквозь дверь, и сквозь стены. — Или иному законному представителю…

— Я и есть законный представитель!

— …имеющему при себе доверенность за подписью одного из родителей, — голос не терпел возражений, как и эта женщина, крупная, одутловатая, с красным припухшим лицом и выбеленными до полупрозрачности волосами. Поверх красного костюма она накинула мятый халат, рукава которого закатала. И теперь из них, несуразно коротких, торчали мощные волосатые руки. — Доверенность есть?!

Вторая женщина, в отличие от той, что стояла, закрывая собой проход, была сухопара и аккуратна. Как-то слишком уж аккуратна, будто не живой человек даже, а этакий оживший манекен, на котором любой наряд сидит превосходно.

— А я вам повторяю, что мне не нужна никакая доверенность!

— Добрый день, — поздоровался Святослав.

В саду пахло кашей и котлетами, и еще капустой.

Здесь было тесно и… уютно. Пожалуй. Знакомо. Только у них шкафчиков таких вот, крашеных синей краской, не было. Зачем, если у каждого имелась собственная комната?

Потом, когда они станут старше, им позволено будет селиться вдвоем. Или даже втроем, и это тоже часть курса адаптации.

И рисунки они не рисовали, такие, как здесь вот украшали и шкафчики, и стены. Нелепые, несуразные, но в этой своей несуразности очаровательные.

— Могу я узнать, что происходит? — поинтересовался Святослав и бляху свою вытащил. Взгляд женщины в халате потяжелел, а сама она…

….боится.

Отчаянно боится, но все же полна решимости не пустить. Кого? Никого. Она останется здесь, даже… даже если потом с ней случится страшное.

— Чудесно!

А вот вторая определенно обрадовалась.

— Вас мой сын отправил? Представляете, мне не отдают ребенка!

— А должны? — поинтересовался Святослав.

— Я ее бабушка!

— А где это написано?

Нет, он не видел свидетельства о рождении Розочки, но отчего-то не сомневался, что в нужной ему графе будет стоять прочерк.

— П-простите…

— Насколько мне известно, вы и ваш сын сделали все, чтобы не иметь ничего общего с этой семьей.

Женщина покраснела.

Густо.

Отчаянно. А вот вторая вдруг обрадовалась, пусть радость эта была слабенькой и имела кисловатый привкус мести, да и страх никуда не делся.

— Вы не имеете права! — женщина стиснула кулачки и шагнула к Святославу. — Это… это семейное дело.

— Вот сперва семья, а потом семейное дело.

Он поглядел на вторую, которая молчаливо стояла, наблюдая за ним и за этой… бабушкой.

— Идите к детям, — сказал Святослав. — А мы… побеседуем. О делах семейных.

Ему пришлось вложить в слова каплю силы, и только тогда женщина вошла в группу. И дверь за собой притворила, что было правильно. Очень правильно.

— Вы знаете, кто мой сын?

— Сволочь изрядная? — предположил Святослав.

— Да как вы смеете!

Прозвучало, правда, неубедительно.

— Смею вот… как-то, — Святослав разглядывал женщину, убеждаясь, что то, самое первое впечатление, оказалось верным.

Аккуратная.

Вся, от прически с гладко зачесанными волосами, собранными в пучок, до туфель-лодочек на низком, приличествующем возрасту каблуке. Строгий черный костюм.

Нитка жемчуга.

И серьги-капли в ушах.

— Она вас обманула, — сказала она, столь же пристально разглядывая Святослава. — Я не знаю, что она вам наплела, эта тварь, но голову определенно заморочила. Послушайте, вы еще молоды. Не стоит ломать себе жизнь и карьеру…

Святослав хмыкнул.

Не стоит.

— В конце концов, мой сын имеет такие же права на этого ребенка…

— Тише, — Святослав улыбнулся и прижал палец к губам. И женщина послушно замолчала. Она уставилась на Святослава круглыми удивленными глазами. Надо же, голубые. И цвет чистый, ясный, без капли серого.

Как небо.

— Сейчас вы просто уйдете отсюда, — Святослав осторожно прикоснулся к разуму женщины и поморщился. Надо же, какое возмущение…

И обида.

Ей кажется, что происходящее с нею в высшей степени несправедливо. Люди почему-то особенно чутко относятся к несправедливости, когда касается она их самих.

— Уйдете и забудете о нашем разговоре. Не стоит забивать голову всякими пустяками…

Упрямится.

Волевая. Смелая. И сейчас она защищает не себя даже, а сына и его проект… какой проект?

— Рассказывайте, — попросил Святослав.

Женщина стиснула зубы.

Теперь, чувствуя опасность для сына, она подобралась, сосредоточилась… почти вырвалась даже.

— Экая вы… но все равно рассказывайте.

И она заговорила. Ненавидя себя за слабость, за беспомощность, готовая откусить язык, но не имеющая сил это сделать. Слово за слово. И еще…

Святослав слушал.

Спокойно.

Отрешенно даже. И вновь вспомнилось, как его учили этой самой отрешенности, позволяющей оставаться над чужими эмоциями. Да и над собственными, которые он привычно задвинул на край сознания. Потом, позже позволит себе и гнев, и ярость.

И остальное.

Женщина замолчала. Беседа далась ей нелегко. Она вспотела, и согнулась, и дышала тяжело. А изо рта потянулась ниточка слюны.

Она сглотнула, с трудом подняла руку, подбирая эту нить.

— И вы вправду думаете, что у вас получится? — поинтересовался Святослав. — Впрочем, можно не отвечать, это я так… размышляю вслух.

Она дернула головой.

— Не важно. Разберемся и с этим проектом, и с тем… идиотом, которому он в голову пришел, — Свят шагнул ближе. — А что до вас, то вы сейчас пойдете домой и скажете сыну, что возвращаетесь. Что не желаете иметь ничего общего ни с дивой, ни с вашей внучкой. Вы ведь даже не считаете ее своей внучкой, верно? И, если бы она не понадобилась вдруг вашему… ублюдку…

Ее перекосило.

— …вы бы о ней и не вспомнили. Вот и замечательно. Вы просто забудете о ней, ясно…

Ненависть.

Какая чистая, незамутненная, пусть и недолгая. Она понимает, что ничего-то ему, Святославу, не сделает, и это незнакомое ей доселе чувство собственной беспомощности пугает ее до одури.

— А если кто-то вдруг попытается расспрашивать вас о девочке, скажете правду. Что знать ее не желаете. И не знаете. И не хотите иметь с ней ничего-то общего. Понятно?

Она кивнула.

— Вот так… идите… закрывайте глаза и…

Святослав развернул ее к двери и подтолкнул.

— Идите… вы просто проходили мимо и решили заглянуть, но поняли, что зря. Ясно?

На улице шел дождь, мелкий и затяжной. И этот дождь осел россыпью капель на седых волосах.

— Идите. И не стоит возвращаться, — тихо добавил Свят, добавляя к словам еще каплю силы, закрепляя этот ее панический страх. — Вы же не хотите встретиться со мной вновь?

Она не хотела.

И когда дверь закрылась за ее спиной, Святослав ощутил изрядную волну облегчения.

Надо будет Астру предупредить и успокоить заодно. Или… нет, быть того не может, чтобы эту глупость в работу приняли. Скорее всего, речь идет об инициативе одного чересчур рьяного партийного работника. Вот только стоило признать, что выглядела эта инициатива весьма привлекательной.

— Доброго дня, — Святослав толкнул дверь, и к запахам каши и мяса добавился еще один, сладко-шоколадный. Так пахнет какао, то самое, сладкое до слипшихся зубов, с пенкою на стакане, которая жуть до чего противная, и потому пьешь с краешку, осторожно, чтобы не проглотить ее ненароком.

Женщина в белом халате никуда не исчезла.

Она смотрела на Святослава мрачно и руки на массивной груди скрестила.

— Дети спят, — сказала она. — У нас тихий час.

— Еще ведь рановато…

Она ничего не ответила, только губу выдвинула. А из соседней комнатушки донесся тихий смех, который сменился визгом, а затем и плачем.

— Идите, — разрешил Святослав.

Она вздохнула.

— Неугомонные, — прозвучало это устало. — Глаз да глаз за ними… но ребенка все равно не отдам. Не положено.

— Раз не положено, то и не надо.

Святослав улыбнулся и, заглянув в глаза, пусть и не такие красивые, какие-то грязновато-бурые, в мелких зеленых крапинах, велел:

— Отдохните.

— Я…

— Отдохните, — сейчас он старался действовать мягко, аккуратно. — Вам нужно отдохнуть. Всем нужно отдыхать… спите.

Святослав подхватил это неудобное чересчур тяжелое тело и усадил на пол.

— А что вы делаете? — поинтересовался кто-то. Из двери торчала лысая голова с оттопыренными ушами. — А она потом ругаться будет?

— Всенепременно.

Рядом с этой головой возникла другая, тоже лысая. И третья. И… кажется, зря Святослав обвинял почтенную женщину в предвзятости. Профилактикой педикулеза она охватила не только Розочку, но и всю группу.

— Она всегда ругается, — веско заметил мальчишка в растянутом свитере, надетом поверх старой рубашки. И вытер рукавом нос. Шмыгнул. — И есть заставляет. Все. А я не хочу все. Не лезет.

Он хлопнул ладонями по тощему животу.

— Есть нужно, — Святослав прижал пальцы к толстой шее. — А Розочка где?

Дети зашумели, кто-то кого-то толкнул, кто-то пискнул, но стоило Святославу сделать шаг, как все они разом смолкли, уставились круглыми глазенками, в которых было равно опасения и любопытства.

— А Наталья Питиримовна велела говорить, что ее нету.

— Совсем нету? — Святослав наклонился, но мальчишку это не испугало.

— Совсем, — бодро соврал он.

— И даже в кладовке?

Из-за мальчишкиного плеча выглянула еще одна голова, тоже лысая, пусть и с легким полупрозрачным пухом отрастающих волос.

— В кладовке есть! — радостно сказала девочка.

Во всяком случае, Святославу подумалось, что это именно девочка. А вот парень не обрадовался.

— Дура!

— Сам дурак! — девочка пихнула локтем, но получила по носу.

— Тише, — Святослав удержал парня. Однако тот отступать не собирался, попытался пнуть вражиню, которая, правда, от пинка увернулась весьма ловко.

— Ябеда!

— Сам такой!

И язык показала.

— Веди уже, — попросил Святослав. И добавил. — Девчонки порой вредные…

В кладовке обнаружились двое, Розочка и еще одна девочка, хрупкая, какая-то полупрозрачная. Она сидела, забившись в угол, втиснувшись между какими-то пыльными ящиками и тряпками, и держала Розочку за руку. И дрожала.

И страх окутывал ее плотной пеленой.

— Тише, — Святослав присел.

Девочка задрожала еще сильнее.

— Это Машка. Она боится. Всегда, — сказала Розочка и погладила подружкину руку. Рука была тонкой, покрытой красными пятнами и полосами расчесов. — И нет у нее никакого лишая. И вшей нет.

— Нет, — согласился Святослав, окружая чужой страх, растворяя его. — Она просто боится.

— Ага…

— Потому что не понимает, что происходит, так?

В огромных полупрозрачных глазах Машки читался уже не страх, а ужас.

— Слышишь их, да? — Святослав протянул руку, и тончайшие пальцы после минутного колебания легли на ладонь. — Людей? Их так много, и они разные?

Девочка посмотрела на Розочку, но потом кивнула.

— Это называется эмпатия. Редкий дар. Сейчас я немного его приглушу, но мне нужно будет поговорить с твоей мамой.

Машка судорожно вздохнула.

— Нет у нее мамки, — ответила за подругу Розочка. — И тятьки нет. И не было никогда. А бабка говорит, что мамка Машкина шалава. И Машка тоже. Кто такая шалава?

Святослав даже несколько растерялся, не зная, как ответить на подобный вопрос.

— Бабка Машку молиться заставляет. И на горохе стоять. Говорит, что мамашка ее свихнулась, и Машка дура.

— Не дура, просто маг, у которого дар проснулся. Ясно… тогда, дорогие мои, придется вам пойти со мной.

Святослав почесал ухо.

Вот и как быть?

Оставить их здесь, понадеявшись, что стойкости Натальи Питиримовны, тихо посапывавшей в углу, хватит, чтобы не отдать Розочку внезапно объявившемуся отцу? А с этой вот, Машкой, что вцепилась в палец и дышать-то старалась через раз? Ее тоже оставить?

Девочка на грани.

А блок, Святославом поставленный, долго не продержится. Силы у нее хватает.

Повезло, нечего сказать.

— Закрой глаза, — попросил он. И девочка послушно исполнила просьбу. — И представь, что между тобой и остальными стена.

— Кирпичная? — деловито уточнила Машка.

— Кирпичная. Высокая-высокая. И все за стеной, а ты внутри. И когда вдруг станет плохо, то прячься за эту стену.

Вряд ли она поняла, но кивнула.

А Святослав осознал: не оставит. И пусть он понятия не имеет, что с детьми делать, но как-нибудь да сладит. Он ведь взрослый человек. Взрослый серьезный человек, который выполнял смертельно опасные задания. Задания не пугали, в отличие от двух пятилеток, что смотрели на Свята, явно чего-то ожидая.

Чего?

— Скажи… — у него возникла внезапная мысль. — А ты в этом садике давно?

— Со мной пришла, — вновь ответила Розочка. — Когда нас из прошлого выгнали.

— И из того, что был раньше, тоже?

— Ага…

Святослав повернул на свет ручку.

— И чешется она от нервов… и не только она, так?

Розочка важно кивнула.

Что ж… помимо эмпатии можно было определенно говорить о неплохом потенциале воздействия.

— Пойдем вашу Наталью Питиримовну будить…