Глава 4 · Ночной бродяга
Тихая улица, на которой стоял Ирочкин дом, обычно окончательно затихала к десяти часам. Одинокие машины, проносившиеся мимо как обрывки музыкальных фраз, и те попадались исключительно редко. Прохожие по большей части были из своих, из жильцов невысоких окрестных домов, а те немногие, кто приобретал или снимал здесь жилье, очень скоро либо вписывались с общий стиль жизни, либо исчезали и переносились в более оживленные районы. И часам к одиннадцати улицы окончательно замирали, разве что попадались иной раз собачники с радостно скачущими питомцами.
Стук Ирочкиных каблучков по промерзшему асфальту отдавался легким эхом. Она торопливо шагала по тротуару, то попадая в пятна света от одиноких фонарей, то скрываясь в полутени, и очень радовалась, что на улице нет подвыпивших парней, задиристых подростковых компаний и всяких разных маньяков. После своих визитов за дверь она стала опасаться ходить в темноте, и сегодняшнее позднее возвращение ее пугало. А куда деваться, если в один день случилось четыре пары, заседание студенческого клуба, семинар и библиотека? Хорошо хоть идти было недалеко.
Неожиданно она заметила впереди какого-то круглого белого зверька. Зверек целеустремленно скакал в ее сторону. Ирочка сперва решила, что это собачка, но какая-то она была чересчур упитанная, да и двигалась совершенно иначе. Или все-таки собака? "Шпиц? Или как их еще называют, таких кругленьких? Мопс", – вспомнила она. Но тут собачка выплыла в пятно света от фонаря, и девушка тихо прыснула: это был просто белый пакет, надутый ветром и несомый ветром. Да ведь никакого ветра нет, подумала она, замедляя шаги и всматриваясь в пакет. Кажется, внутри кто-то есть… Замерший было пакет вдруг скакнул в ее сторону. Ирочка взвизгнула и метнулась на дорогу. Пакет неспешно проплыл мимо. Ирочка перевела дух и свернула с большой улицы, где и сейчас было довольно людно, в тихий переулок и торопилась поскорее добраться до дома.
Когда до него оставалось метров двести, впереди показался человек. В тени высоких разросшихся деревьев мелькал лишь смутный силуэт, так что сперва Ирочка решила, что ей показалось. Но нет, навстречу ей шел, кажется, мужчина, какой-то чересчур тощий, в надвинутом на лицо капюшоне, в куртке со слишком длинными рукавами. "Гопник какой-то", – подумала Ирочка с ужасом и прижала к себе сумочку. Мужчина шел прямо на нее, наклонив голову как бык. Ирочка посторонилась, обреченно подумав, что вот сейчас он на нее набросится, но нет – тот, сгорбившись, проковылял мимо, низко наклонив голову и не обращая на нее никакого внимания. Ирочка, видевшая его прямо перед собой, даже в этот момент удивилась, что не может разглядеть его лица. Ей показалось, что капюшон уходит как туннель внутрь, а там темно и никакого света в конце, несмотря на фонарь, эгоистично освещающий собственное подножие и частично – тротуар в пятнах осенней листвы.
Ирочка быстро побежала вперед, туда, где под фонарем ясно выделялась дверь ее подъезда. Через несколько метров она оглянулась на бегу и заметила, как тощая сгорбленная фигура растворяется в темноте.
Ирочка влетела в подъезд и бегом поднялась на свой этаж.
– Что это ты запыхалась вся? – неодобрительно спросила Сталиванна, выходя из ванной с чалмой на голове. – И припозднилась сегодня. Собрание, что ли, комсомольское?
– У нас нет собраний, – виновато ответила Ирочка, не зная, на который вопрос первым отвечать. – А запыхалась – там встретился какой-то мужик страшный. Никогда такого тут не видела.
Сталиванна хмыкнула, плотнее запахивая байковый халат.
– Неужто снова бродить начал? – пробормотала она, не обращаясь ни к кому в особенности.
– Кто… начал? – Ирочка вся превратилась в слух.
– Да так, не обращай внимания, вон хочешь – блинов я напекла с творогом, – ответила Сталиванна, явно уклоняясь от ответа.
Ирочка с удовольствием запустила зубы в холодный блин, другой рукой ставя на плиту чайник, но слова соседки отозвались внутри неприятным чувством.
Снова начал бродить – значит, бродил уже раньше, а потом перестал, а теперь снова начал… Вообще-то ей этот мужик ничего плохого не сделал, подумаешь, тощий с виду и в капюшоне, полгорода так ходит. А все-таки ей было не по себе. Она сразу припомнила странную дверь, Павла, мужика с ружьем. Все было так странно, если не сказать страшно… Ирочка пообещала себе, что больше не будет ходить так поздно одна, хотя представления не имела, как это осуществить. Утешало только то, что страшный мужик шел от дома, а не к дому и, значит, не мог видеть, где она живет.
Назавтра было воскресенье. Ирочка повалялась бы подольше, но сквозь закрытую дверь до нее донеслись из кухни раздраженные голоса – партийный басок Сталиванны и напевное бормотание баб Маши. Ирочка подкралась к двери и чуть приоткрыла ее. Соседки ссорились.
– Народ совсем одичал без руководящей и направляющей роли коммунистической партии, – гремела Сталиванна. – Стыдно ваши поповские бредни слушать. Проповедуете вредные суеверия! Люди в космос летают, головы пересаживают, оспу победили, а вы нас обратно в болото тянете!
– А соль вы не кушаете тоже благодаря руководящей и направляющей? – ехидно вопросила баб Маша, отбросив обычную благостность. Видно, Сталиванна ее допекла.
– Соль – белая смерть! – провозгласила Сталиванна. – А я кушаю, между прочим, соленые огурцы!
– Маринованные! – пропела баб Маша.
– Соленые!
– Доброе утро, – робко вставила Ирочка в паузу, когда Сталиванна набирала воздуха для адекватного ответа.
– Доброе! – хором рявкнули соседки.
– Я соли купили, если надо, пожалуйста, могу одолжить, – еще более сконфуженно проговорила Ирочка. – В комнате у меня лежит.
– Вот и пусть лежит, – сурово отрезала Сталиванна.
О соли девушка вспомнила совершенно случайно: когда отправилась за покупками и обнаружила, что в очереди все поголовно покупают соль. Кто килограммовые пачки, кто мельнички-солонки, кто маленькие пакетики вроде тех, в которых в кафе подают сахар. Так или иначе, но соль брали все. Ира еще подумала, что осень – пора заготовок, наверно, потому соль и расходится на ура, огурцы закатывают, помидоры. Спохватилась, что у нее самой опять ничего нет, и купила целую пачку. И сообразила еще, что даже борщ у баб Маши несоленый. Вкусный, но она туда то ли специи какие-то добавляет, то ли еще что-то, а вот соли явно не хватает.
Ирочка улизнула из кухни к себе, выпила кофе и решила, что может себе позволить погулять, пока на улице солнце, редкий гость в ноябрьской хмари. Она быстро оделась и выскользнула на улицу. Соседки продолжили ругаться.
Ирочка сбежала по широкой лестнице и возле подъезда столкнулась с другими жильцами дома. Дом вообще-то был восьмиквартирный, старый, с толстыми стенами и витыми перилами, и жило здесь не так уж мало народу, только Ирочка с большинством не сталкивалась. Зато соседки, похоже, ее знали, потому что степенно ответили на ее приветствие и задали, с оглядкой по сторонам, вопрос:
– Слышала уже?
– Что? – испугалась Ирочка.
– Да вот Витька, муж мой, вчера сам видел…
– Глаза залил, вот и видел, – вмешалась третья соседка, прислушиваясь к разговору от своего первого подъезда.
– Дура! – буркнула миловидная женщина средних лет (Ирочка вспомнила: кажется, она жила на первом этаже) и добавила обращаясь к Ирочке: – У нас тут было дело: как смеркнется, так начинает по округе круги нарезать такой как будто мужик. Тощий, морды не видно, а будто из-под своего капюшона смотрит.
– Бухарик какой-нибудь, – прокомментировали от первого подъезда. – Поди, с зоны откинулся вот и колобродит, пока снова не посадят.
Соседка не обиделась и снова зашептала Ирочке:
– Дух от его нехороший. А говорят, что отбирает продукты иногда, полные сумки. Подбежит, вырвет, а ты будто обомрешь и пошевелиться не можешь. Одно время кажный вечер то у одной бабенки, то у другой, а то у мальца какого. Да даже у мужичков отнимал…
– Такие мужички, значит, – отозвались от соседнего подъезда. – Нормальный мужик ему б по харе накостылял! А твой Витька только самогон жрать умеет!
Тут рассказчица повернулась наконец к оппонентке, и Ирочка торопливо свернула за угол.
"Понарасскажут ерунды, по вечерам ходить страшно", – сердито подумала она и вдруг вспомнила, что у нее есть серебряная ложечка, от бабушки досталась. Может, носить ее с собой? Да нет, глупости, у нее вон и так колечко серебряное есть, хватит дурочку валять! Лучше уж проверить, что там сегодня за дверью.
Она постояла несколько секунд, потом решительно тряхнула головой и пошла вперед. Ей захотелось рассмотреть город, в котором она жила, ведь до сих пор, считай, ничего она здесь не видела. Хорошо бы при свете дня поглядеть и на дом напротив с лепными карнизами, и на ту полночную церковь…
Ирочка еще раз удостоверилась, что в этом мире никакая дверь на улицу с этой стороны не открывается, а вместо нее обычная советского вида кирпичная стена с облупившейся штукатуркой и подмокший фундамент.
Дом напротив был, похоже, недавно отремонтирован и более всего походил на бело-розовый, в завитушках, зефир. На Ирочку воззрились слепые лица с открытыми ртами, выглядывающие из гипсовых кудрявых листьев. На углу висела какая-то вывеска, Ирочка не разглядела. Дальше пошли двухэтажные домики поменьше и не такие нарядные, но тоже старые, большей частью покосившиеся, какие-то замытые, и даже яркое осеннее солнце не сделало их красивее. При царе, наверное, еще строили, подумала Ирочка и свернула к церкви. Она манила ярко-синим куполом, белизной стен, позолоченным крестом, пускавшим солнечные блики во все стороны. У ворот пристроилась лавчонка, на которой так и было выведено: "Церковная лавка". Ирочка заглянула внутрь. Благообразная тетка в черном монашеского вида одеянии торговала свечками, иконками, крестиками, лампадками.
Ира подошла поближе и склонилась над прилавком, и тут же ей в глаза бросилась крупная надпись: "Кресты серебряные".
– Сколько стоит? – робко поинтересовалась она у тетки-монашки.
– Двести рублей, – и та зыркнула на нее недобрым глазом. – Грех это, некрещеным кресты носить.
– А я крещеная, – соврала Ирочка, быстро прикидывая, есть ли у нее с собой двести рублей.
Двести рублей нашлись, нашлась даже десятка на свечку, которую Ирочка, следуя командам тетки в черном, зажгла от других свечей и воткнула в песок рядом с ними перед иконой Богоматери.
Она как наяву услышала смешок баб Дуси и зычный голос Сталиванны: "Поповские суеверия!", однако зажала крестик в кулаке и вышла из церковки. Рядом с ней пышно отцветали насаженные прихожанами бархатцы, астры, золотые шары. Ничего интересного больше она не увидела и пошла к мосту, за которым виднелись рыночные ряды.
Непрозрачная коричневая вода перекатывалась под мостом, свиваясь в неровные пряди, были видны, вплетенные в них и стремящиеся за теченьем такие же черно-бурые водоросли.
На рынке бойко торговали картошкой, капустой, зерном, яблоками, гусями, китайскими тапочками, сушеными травками. Ирочка купила себе творогу и большую теплую плюшку. Денег больше не было, и она отправилась бродить по рядам просто так.
Возле прилавка с заводными китайскими игрушками она остановилась посмотреть и послушать, как заливается механическая птаха. Рядом стояли две женщины с хозяйственными сумками, одна вертела в руках мягкую собачку.
– …Схватил он его за руку, а в ней мяса нет, одни кости, – громким полушепотом рассказывала та, что с собачкой.
– Прямо одни кости?
– Да натуральные кости. А потом тот руку вырвал, да по глазу как съездил. Костьми-то знаешь как больно!
– И чего ж это он, скелет, что ли? – спрашивала женщина без собачки.
– Ну а что ж ему, раз кладбище раскопали, дома строють, – ответила женщина с собачкой и хотела еще что-то добавить, но вмешался торговец:
– Вы мне игрушку уже всю измурыжили. Покупайте уже или идите отсюда.
– Да на, не буду я ребенку сплошную химию брать, – обиделась та и бросила в него собачкой.
Женщины отошли, обсуждая сплошную химию, Ирочка пошла за ними без всякой цели, ощущая какую-то тревогу. Кажется, весь город говорил про тощего костяного мужчину, который бродит в сумерках. С кладбища. Ирочка с тревогой подумала, что не знает, где тут кладбище, может, она рядом проходит каждый день, например, когда идет с электрички, а там могилы разрыты и оттуда выбегает в сумерках этот тощий, в надвинутом капюшоне.
Ей расхотелось гулять по городу, и она поспешила домой, тем более что солнце как-то незаметно спряталось в осеннюю хмарь и начал накрапывать нудный мелкий дождик.
Дома тоже было сонно и пасмурно, и тихо, как в могиле, словно Ирочка была одна во всем доме. Неожиданно ей сделалось очень страшно, хотелось к людям, но не будешь же ломиться к соседям! Может, они отдыхают, старушки все-таки. Ирочка сняла куртку, причесалась в прихожей и увидела в зеркале, как медленно приотворяется дверь в комнату баб Дуси. Вот и славно, вот и замечательно. Сейчас она отнесет ей плюшку, наведет творога с молоком и сахаром, они вместе пообедают и поболтают с уютной старушкой, и страх уйдет как туман.
Она постучала и просунула голову в дверь. Что-то мелькнуло перед глазами, потом перед ней оказалось улыбчивое лицо баб Дуси.
– Заходи, девонька, заходи, чайку попьем, давно мы не калякали, – она усадила Ирочку на стул. – У меня вон сырок свежий, пирожки.
– А я творогу на рынке купила, – Ирочка ужасно обрадовалась. – И плюшка вот еще теплая.
Она помогала накрывать на стол и только молча удивлялась, откуда у баб Дуси столько продуктов, да хороших: окорок, сыр, оливки, белый хлеб, свежее масло… Пенсия хорошая, наверное. Ирочкина миска с творогом заняла достойное место между пирожками с яблоками и окороком.
На столе возник чайник, исходящий паром, и они принялись за еду. Ирочка рассказывала, где была и что видела, а баб Дуся молча улыбалась и подкладывала ей кусочки.
– Да, я что слышала, – вспомнила девушка. – Да базаре говорили, что кладбище где-то тут разрыли, дома строить хотят… Так вот, говорят, оттуда скелеты бродят по округе. Я, конечно, понимаю, что это все ерунда, только хочется знать, где тут кладбище. Ну чтоб ненароком туда не забрести. Я недавно с занятий поздно возвращалась, думаю, не на него ли наткнулась.
Баб Дуся поджала губы.
– Слушаешь ерунду всякую, потом трясешься. Не бойся, никто тебе дурного не сделает.
Ирочка выдохнула, успокоенная ее словами, и глотнула чаю. Наступила тишина. И в этой тишине чуть скрипнула дверца большого темного шкафа. Баб Дуся кинула на него строгий взгляд. Ирочка повернулась в ту сторону и успела заметить, что между приоткрытых створок выглядывает рукав куртки. Ей стало как-то не по себе.
– Ты кушай, кушай, – отвлекла ее баба Дуся. – И беги к себе, полежу, устала я что-то.
Ирочка поняла намек и встала. Хотела было убрать со стола и помыть посуду, но хозяйка замахала на нее руками: иди отдыхай, без тебя управлюсь.
И сунула напоследок пирожок.