01. ХОТЬ НА КРАЙ СВЕТА БЕГИ…
Внимание! этот цикл является продолжением цикла «КОМ: казачий особый механизированный». Но при желании, его можно читать и независимо.
* * *
«Если живых не осталось, значит, мёртвые — ВСТАТЬ!»
…
*Комсомол — континентальный отдельный магический союз молодёжи.
В ТРОЙКУ ВОШЁЛ!
Иркутск, Специальное военно-магическое училище
24 декабря 1947 года, около полудня
Аркадий
— Аркашка! Мы в «Марсель»! — страшно довольный Тургэн, мой сосед по общежитию, от души хлопнул меня по плечу. — Пошли с нами, Коршун, хорош киснуть!
— Не… — я старался не показывать раздирающих меня эмоций, — я как-то… не в кондиции сегодня.
Не хватало мне ещё кафешантанов с такими-то результатами.
— Ну смотри! Передумаешь — подваливай.
— Ладно, — кривовато улыбнулся я и, дождавшись, пока одногруппники шумной толпой двинут к лестнице на выход, ближе подошёл к стенду с результатами итоговых экзаменов.
Основной обучающий курс был окончен полностью, осталась только большая итоговая практика, и все значащиеся здесь оценки будут красоваться в дипломе об окончании военного училища. Стыдоба. В голове отчётливо прозвучала фраза, услышанная случайно сквозь приоткрытую дверь преподавательской комнаты: «Да уж, не повезло Илье Алексеичу со старшеньким. Он-то сам пожизненно в первой пятёрке был, а Аркадий Ильич, к сожалению, тоже в пятёрке, только с конца…»
Как я тогда до класса дошёл — и не помню. Как примороженный.
Нет, я ведь знал, что результаты не ахти. Но не думал, что это вот так обсуждать будут. И в пятёрке-то я последней почему? Исключительно из-за среднего балла, который теоретические предметы тоже включает. А если бы рассчитывали только практические магические дисциплины, на которые в Специальном военном училище особый упор идёт, и которых в учебной сетке подавляющее большинство — так быть бы мне последнему из распоследних. Потому что…
Я почувствовал чужой взгляд и обернулся. Вот же дедуля Харитонов как неслышно ходит! Даром что за семьдесят уже старику. Даже Звериным ухом его не слыхать, хотя и Зверь я тоже…
Вадим Петрович подошёл ближе, со вниманием осмотрел сводную таблицу. Нашёл меня в третьей строке снизу — по взгляду вижу. Сурово поджал губы.
— А ведь вы могли бы лучше, сильно лучше, Аркадий Ильич.
Эх, знал бы он, что сейчас мне прямо ножом по сердцу режет, как сказал бы дядя Серго. А генерал-майор Харитонов, не принимая во внимание моего хмурого лица, продолжал:
— И я это говорю не ради пустого сотрясения воздуха, господин курсант. Верьте старику, я чувствую в вас значительный потенциал, а я на своём веку повидал не одну сотню учащихся. Соберитесь, мой вам совет. — Он покивал каким-то своим мыслям. — Я надеюсь, что за каникулы вы возьмёте себя в руки, настроитесь и на заключительной практике проявите большее усердие. Очень на это надеюсь. У вас будет целый месяц. Отрешитесь от суеты. Переосмыслите свои результаты. Отдохните, нацельтесь на результат, и с полной отдачей — в последний бой! — Харитонов кивнул и бодрым шагом удалился в сторону преподавательской.
Больно было, честное слово.
Они все думают, что я разгильдяй и лоботряс, на папашином имени рассчитывающий тёплое место получить…
Обидно.
Обидно быть разочарованием.
Я разве же не нацеливался? Эх…
Толку стоять и пялиться в итоговую таблицу не было. Ничего от этого не изменится. Я резко развернулся и почти бегом направился в жилое крыло. Если парни в «Марсель» нацелились, то никого в комнатах уже нет. Видеть чужие радостные лица не хотелось. Тем паче — разговоры разговаривать.
* * *
Магический замо́к моей комнатки общежитского этажа откликнулся, как всегда, с заеданием. Вот даже тут! Ну почему что у Тургэна, что у Кольки, «конурки» которых находились слева и справа от моей, система мгновенно срабатывает, и только у меня вечно как будто думает: впускать — не впускать? Каждое утро позорище. Как курс возвращается с пробежки — все уж по комнаткам заскочат переодеваться, и только я, как дурак, стою, жду, пока-а распознаватель раскачается и соизволит щёлкнуть. Натурально, словно каждый раз сомневается: достоин я быть курсантом военно-магического училища или нет? Тьфу! И ни один маготехник причины не нашёл. Индивидуальная реакция, говорят. Я так и не понял — я ли на приборы так реагирую, или они на меня. Да и разницы мне нет — что пнём об сову, что совой об пень…
Спасибо, хоть мой очередной позор со стоянием под дверью наблюдать было некому. Полтора последних года старшие курсанты проживают не в огромных дортуарах (по честности, больше похожих на казармы), а в отдельных клетушках, которых на этаже чуть не сотня. В дортуаре, по-любому, кто-нибудь бы задержался. Косились бы на меня, обмениваясь меж собой понимающими взглядами — глянь, дескать, не свезло папенькиному сынку, на практических экзаменах оценку не натянешь! Многие ведь были уверены, что отличные оценки по теории — это не я сам, это мне за-ради папаниной выслуги по дружбе ставят. Да и пошли они лесом! На каждый роток платок не накинешь!
Пока гонял эти невесёлые мысли, переоделся в «гражданку» — не положено, но страсть как хотелось вот прям щас чего-нибудь нарушить. Поймал себя на рваных нервных движениях, выдохнул сквозь зубы. Плавнее не получалось. Да и хрен с ним! Некогда мне сейчас медитации изображать! Накинул шинель, ботинки переобул на тёплые унты — хорошо хоть, обувь у курсантов, как у техников, которые иногда сутками на морозе. В офицерских сапогах по сегодняшнему морозу я б сразу околел. Прихватил из шкафа планшетку — ничего особенного там не было, курсантское удостоверение личности да денег рублей двадцать.
Оглянулся напоследок — ничего тут моего личного не осталось, всё казённое — что обмундирование, что книжки, что постель…
И бегом. Бегом отсюда. Как там Харитонов сказал — переосмыслить надо? Отрешиться? Целый месяц у меня на переосмысления. Даже думать об этом училище не хочу.
КУДА ДВИНУТЬ?
Сбежал по лестнице, выскочил на двор, переживая только о том, лишь бы никто из преподавателей больше навстречу не попался. На КПП предъявил увольнительную на месяц, а в голове всё разговор с Харитоновым. Эк он сказал — чувствует, дескать, потенциал! Это ж форменное издевательство! Какой потенциал может быть с такими результатами!
Тут я осознал, что ноги сами собой несут меня в воздушный порт. И куда ж я так разбежался? Я аж остановился посередь тротуара, с сомнением оглядываясь туда-сюда. Возвращаться к нашему особняку не хотелось категорически. Маман будет изо всех сил улыбаться, стараясь сделать вид, будто ничего не случилось. Ванька с Новосибирска ещё не приехал, гений наш юный. Марья… Марья сочувствовать будет, а сама всё про Тургэна спрашивать. Симпатия, вишь, у них, да пока всё издалека. Тур без дворянства даже, совсем из простых. Однако на первое место в курсе метит. Отец, похоже, делает вид, что ни о чём не подозревает — но я-то знаю, что для него все эти чины-звания — не главное, главное, чтоб Тургэшка Марью любил и себя человеком достойным показал. Но при всём сочувствии к сестре, слушать весь вечер восторги по Тургэну я был не готов.
Может, крюк по соседней улице дать до центра да такси поймать до Карлука? Бабушка, поди, с распростёртыми объятиями встретит. Деда Лёша, опять же, обрадуется — посидим, поговорим про старые годы… Но тут я вспомнил, что сегодня должны двоюродные да троюродные брательники-сеструхи на каникулы с Кайеркана* прилететь, и всё желание ехать в Карлук испарилось. Опять мне меж ними как недоростку толкаться. Это в человеческом виде (и на том спасибо) я в папаню пошёл — оглобля двухметровая, а в медвежьем…
*Кайеркан — северный посёлок, в котором находится главная школа белых медведей-оборотней.
Я снова с сомнением развернулся к воздушному порту. Может, пора послушать своё подсознание? Чего-то же меня туда понесло? Да и плечам в офицерской шинели зябковато уже. Она хоть и зимняя, и вроде как форсу в ней больше, чем в солдатской, которую на первых курсах носят, а куда холоднее. Можно было бы тепловым заклинанием согреться, только вот на ходу не получается у меня — тут или стой, как дурак, или иди и мёрзни. А медведем посреди города как-то не одобряется ходить. Да и медведь я…
Я инициировался рано, очень рано для оборотня. Пять лет — феномен! Сколько вокруг меня было восторгов, сколько докторов-профессоров крутилось — страсть! Все ожидали явления нового дивного Сибирского чуда. Даже голоса проскакивали, мол, не народился ли рядом с новым великим магом (это про Кирюху, сына великого князя Ивана Кирилловича, ясное дело) ещё один? Дескать, отцы-то постоянно рядом воевали, мало ли какие магические облучения на себя могли принять, да и матери — подруги. Но…
Я оказался всеобщим разочарованием.
Белый мишка из меня вышел так себе. Маленький. С бурого размером. Оно, конечно, для обычного человека — это ужасть как большой размерчик. Но не то что рядом с отцом, просто рядом с роднёй (даже с совсем небоевой тёть Лизой!) я казался карликом. Сперва всё думали — ну вот ещё немного, ещё год-другой — и дорасту. Но к четырнадцати годам стало ясно — нет. Человеческое тело вымахало, а Зверь — увы.
Первыми перестали интересоваться мной и тихо отвалились Московские магические исследователи. Потом Новосибирские. Дольше всех держался профессор Кнопелев*, самолично проводивший надо мной всякие эксперименты, даже в команде с бабушкой, которая старалась, составляла всякие травные сборы — и ничего. Фиг вам, называется. Маленький я.
*Он же герр Кнопфель, да-да.
И магии почти нет. Совсем слабосилок получаюсь.
И ещё, я — мёрзну!
Я с досадой поёжился. Белый медведь! Замерзаю! Батяня вон в снегу спит, ежели на зимние охоты выезжаем. Просто нагребёт гору снега побольше — и спит! Да ещё и довольно улыбается. А я? Кайерканские зимы для меня были лютым ужасом. Тамошние медвежата меня вечно обсмеивали за то, что мне приходилось с согревающим амулетом в Облике бегать. Учителя всё надеялись, что с возрастом пройдёт. Фигу с маслом! Только хуже стало. Я теперь Зверем даже по нашим карлукским зимам бегать не могу. Приходится в человеческом виде — в унтах, да в двойном волчьем полушубке, да шапку собачью на уши. Только так.
Говорю же — сплошное разочарование.
Только вы не думайте, что отец да мама меня не любят! Ещё как! Даже никаких сомнений в родительской любви и поддержке нет. Да и родня у нас вся дружная — переживают за меня. Жалеют… И от этого горше всего.
А батяня один раз мне сказал, когда поймал в минуты сомнений и тягостных раздумий:
— Ты, Аркашка, просто ещё не нашёл себя! Понял? Нужно докопаться, в чём ты особенный, и взрастить это. Не бывает бесполезных людей. Есть те, которые себя искать и учить бросили. Может, ты… ну я не знаю… поэтических талантов человек, а?
Я тогда насколько в кислом состоянии был, и то засмеялся:
— От ты сказанул, папа! Да над моими попытками вирши писать пол училища ржало!
— Ну и ничего! — не смутился он. — На меня посмотри! Мне ж тоже всё не сразу и за просто так досталось. Даже с тем медвежьим обликом… Поначалу там такое было, ого! — только тут его к телефону по важному звонку позвали, а после не до того стало, так и не сложилось рассказ послушать. А сейчас и настроения нет спрашивать. Мне бы забиться в какую-нибудь нору, где меня никто колупать не будет…
* * *
Эта мысль к моменту прихода в порт вызрела, а как только я увидел висящий у причальной мачты тяжёлый грузовой «Шмель», то и оформилась. «Шмель» возил из Железногорска руду высокого качества на императорский машиностроительный завод, что был отстроен неподалёку от Иркутска. Понятно, что дирижабль загоняли в доки на техобслуживание, и сейчас он снова отправится на север. И я с ним! В Железногорск поеду! Там наш дом пустой стоит, только во флигеле семейная пара, что наняты за хозяйством присматривать. Пару дней мне точно дадут отсидеться, с вопросами приставать не станут, а если повезёт — то и неделю, до самых праздников! Всё же родня у меня с пониманием.
По суете техников я понял, что дело идёт к завершению, и прибавил ходу.
«ШМЕЛЬ»
— Всё, запечатывай! Доложись Виктор Филимонычу, что лететь можно! — старший техник широко перекрестил закрывающуюся аппарель, обернулся, увидел бегущего меня, узнал и встревожился: — Аркадий Ильич⁈ Никак, случилось чё?
А я обрадовался, потому что тоже его узнал — он ещё на старом дядь Афонином «Бычке» техником начинал, я его сто лет, с малолетства помню!
— Здорово, дядь Пантелеич, в Железногорск? — спросил я, подбегая и выравнивая дыхалку.
— Дык! — он аж руками развёл. — Куда ж нам ещё? За рудой, штатный рейс. Напугали вы меня, ваше сиятельство, ажно нехорошо сделалось. Я ж думал… — Пантелеич натурально вытер вспотевший лоб.
Да уж, бегущий аристократ (пусть даже не сам герцог-хозяин, а только граф, хозяйский сын), должен вызывать примерно ту же реакцию, что в армии — бегущий генерал или хотя бы полковник. Вероятнее всего, панику. Не подумал я что-то.
— Извините, дядь Пантелеич. Я ж без предупреждения. Испугался, что улетите, а мне в Железногорск надо. Срочно.
— Ага… — Пантелеич явно начал волноваться по другому поводу: — А папенька ваш — того?.. В курсе?
Вот это была самая неприятная часть плана.
— А вот это обязательно — отцово разрешение? Я, вообще-то, тоже долю в предприятии имею, и восемнадцать уж стукнуло.
Как раз на днях, да.
— Ох ты ж, не знал! — просиял Пантелеич, слегка кланяясь. — С полным совершеннолетием вас, ваше сиятельство! Это ж совсем другое дело! Идёмте, устроим вас в лучшем виде! У нас пара кают для господ из инженерного состава свободна…
Я представил себе, что препроводят меня сейчас на верхнюю палубу, а там капитан, помощник и прочие господа из экипажа — непременно кто-нибудь навстречу попадётся. А если не попадётся, так лететь долго, шесть часов почти, к чаю позовут, как пить дать. И пойдут разговоры да расспросы про учёбу. Вот уж нет!
— Скажите-ка… — Я слегка запнулся, вдруг подумав, что заявив о своём совершеннолетии, как-то глупо называть техника дядей. Как его звать-то? Ещё мне в детстве странным казалось, что имя на предмет похоже… А! Сидор, точно! — Сидор Пантелеич, а нет ли на нижней палубе свободных коек? Я бы с техниками лучше доехал.
Пантелеич замер, словно решая для себя сложную дилемму. Никак, теперь уже он не хочет, чтобы я всю дорогу на них таращился! И тут глаза его просияли:
— А не подойдёт ли вам, ваше сиятельство, моя каптёрка? Мне она в этом рейсе без надобности, я туда и заходить не собирался.
И застыл настороженно. Врёт, как пить дать! Жертвует своим личным закутком. Но мне по моему настроению — самое то, да и ему так удобнее будет.
— Отлично подойдёт. Ведите, Сидор Пантелеич!
Я был препровождён через второй пассажирский вход на нижнюю палубу, а там — через длинный коридор со множеством открытых и закрытых дверей, ведущих во всякие помещения большие и маленькие, почти до самого конца в длинную и узкую… я бы сказал — подсобку, сплошь заставленную многоярусными полками. В самой глубине этих полок обнаружился узкий диван и крошечный столик, увенчанный гигантского размера кружкой, настолько коричневой изнутри, что пили из неё явно дёготь.
— Пардону просим! — Пантелеич жестом фокусника спрятал кружку за спину. — Сейчас я постель вам организую, располагайтесь, Аркадий Ильич!
Я хотел крикнуть — не надо, мол — да не успел, техник уже исчез. Появился он столь же мгновенно, я только и успел что шинель снять. Передо мной на стол плюхнулась стопка белого белья с небольшой подушкой сверху:
— Прикажете чаю? Или посущественней чего? А то мы на камбузе махом разживёмся.
— Ничего не надо, спасибо. Вы, Сидор Пантелеич, не беспокойтесь. Я есть не хочу. Просто спать буду.
— А как же, — сразу поднял ладони он, — мы со всем пониманием! Более не побеспокою!
— Вот ещё… — я полез в планшетку, нашарил рубль, — за услуги вам.
— Никак не можно! — спрятал руки за спину он. — Хозяина пристроил — и деньгу брать? Не положено.
Да ёрш твою клёш!
— А второе совершеннолетие моё отметить?
— Это можно. По прибытии в Железногорск восемь часов стоянка, в личное время допускается.
— Тогда вам на команду рубля мало, — прикинул я, — держите пятёрку.
Пантелеич кобениться не стал, принял, слегка поклонившись:
— Премного благодарны, ваше сиятельство! Иные распоряжения последуют?
Вот уже и «распоряжения»!
— Вы меня перед прибытием толкните, вот и ладно будет.
— Понял, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться, всё устроим в лучшем виде!
Он исчез, прикрыв за собой дверь. Я не сомневался, что он немедленно и капитану доложит, и в контору секретарю сообщит, что молодому графу в башку взбрендило срочным порядком в Железногорск лететь. Это пусть. Порядок есть порядок. Я был благодарен Пантелеичу уже за то, что он избавил меня от процедуры унизительных звонков домой с испрошением разрешения на поездку.
Корпус дирижабля дрогнул. Всё. Отправляемся.