02. СТАРОЕ УБЕЖИЩЕ

НА НОЧЬ ГЛЯДЯ

Иркутск-Железногорск, тяжёлый грузовой дирижабль «Шмель»

24 декабря 1947 года, вторая половина дня

Аркадий

На самом деле я, конечно, описал свои намерения дипломатически (для простоты понимания — соврал). Не хотел я спать, да и не смог бы сейчас, когда болезненные переживания всё ещё всверливались в мозг. Лежал, в потолок каморки таращился. Мысли угрюмые гонял.

Вот, к примеру. Когда ты маленький, всё кажется естественным. Не возникает вопросов: почему дедушка с бабушкой — обычные казаки, пусть и с личным дворянством, а сын их, папаня твой — внезапно цельный герцог. И, вроде как, нормально, что друзья папанины — сплошь аристократы, и с удовольствием приезжают они в вашу деревенскую усадьбу, запросто попариться, на рыбалку сходить, шашлыков во дворе пожарить, и с дедушкой-казаком за столом не гнушаются посидеть, байки воинские травя.

А потом в какой-то момент до тебя доходит, что папаня твой — не просто ветеран, а самый что ни на есть герой нескольких войн, заслуживший — именно заслуживший! — свой герцогский титул. Да ещё при этом — высший белый медведь, без преувеличений, самый здоровенный в Российской империи.

А уж огромный земельный надел, лично государем дарованный, да железный рудник, да сталелитейный завод, да ювелирный цех, да целый ангар шагоходов, да до кучи ещё и треть солидной воздушно-транспортной компании… это всё рядом с твоей собственной никчёмностью — так, отягчающие обстоятельства. Чтобы, так сказать, острее почувствовать, до чего ты бездарностью уродился. Как та пустышка, что младенцам иной раз вместо титьки суют — сколь её ни мусоль, молока не пойдёт.

…

И так я за восемь часов себя накрутил, что прямо из воздушного порта не в усадьбу железногорскую потащился, а мимо-мимо — за край посёлка, к высокой сопке, в которой три пещерки было. Детьми летом, бывало, частенько там играли. Пещерки были, словно выстроенные в ряд матрёшки — совсем маленькая, чуть побольше и самая большая, в которой при желании человек двадцать вокруг костра рассадить можно было. Мы и названия им придумали: Гимназия, Училище и Университет.

Зачем я сейчас упорно лез в гору по заснеженной тропе именно к этим пещерам — я и сам бы толком объяснить не мог. Когда-то мне было хорошо и беспечно там. Может быть, я надеялся, что старое место даст мне чувство утерянного покоя?.. Нет, не так. Чувство примирения с самим собой я хотел найти. А ещё точнее — вспомнить состояние, когда не надо было ни перед кем оправдываться. Ни перед кем, включая самого себя.

При этом я, конечно же, благополучно запамятовал о своей гадской мерзлявости. А мороз в Железногорске стоял куда крепче иркутского. Да дело в придачу шло к ночи. Солнце закатилось, исключив из уравнения скудный зимний подогрев. Термометра я с собой не имел, но с уверенностью мог утверждать, что он сейчас показывал бы минус сорок пять, а то и все минус пятьдесят.

К трети подъёма на сопку я замёрз совершенно как цуцик. Пришлось остановиться, запустить тепловое заклинание, иначе уж и пальцы гнуться не хотели.

Отогреться удалось не сразу. И каково же было искушение никуда уже не ходить, а сесть вот прям здесь да и просидеть до утра, магически подогреваясь. Однако в этот самый момент я почувствовал, что под ногами моими уже не снег, а чавкающая подталая кашица, которая, стоило хоть ненадолго приподнять ногу, мгновенно смерзалась в лёд. Решающим фактором стало, что сесть здесь было не на что — тропу обступала тайга: мощные сосны да лиственницы, плюс густой подлесок, плюс бурелом, да всё это завалено снегом по мои плечи. Спасибо, хоть саму тропу летом кто-то подчистил, не приходилось сейчас ноги ломать, оскальзываясь на невидимых под снегом стволах и ветках.

— Ладно уж, — проворчал я, подбадривая сам себя, — дойду до Училища, там костёр разведу.

Средняя пещерка была довольно низкой — я мог рукой потолок достать — и в меру глубокой. Задувать не так будет. Можно будет огню помочь, стену за спиной подогреть, станет совсем красота. Это я так себя настраивал на новый рывок.

И всё же первый шаг вперёд был — словно из натопленной бани в ледяную купель кинулся. Мороз бросился навёрстывать своё, забираясь в рукава, вгрызаясь со всех сторон в мою мрачную тушку.

— Врёшь… Не возьмё-ё-ёшь… — бормотал я, упорно карабкаясь по склону.

Но метров через пятьдесят снова остановился. Теперь я решил взять другую тактику — не вымораживать себя до онемения, но и сильно не распариваться. Чуть прошёл, остыл — чуть согрелся. Повторить подход! И так до конечной цели.

Худо-бедно дотащился я до пещерок, совсем уж темно стало. Зима долгими сумерками не балует. Зимний солнцеворот только прошёл, дни короткие.

У входа в среднее Училище высился приличный намёт, зато внутри до половины было почти чисто. Я перебрался внутрь, прикинул, что если попытаюсь расчищать всё это подручными средствами, то помру уставшим, и решил применить одно из успешно дающихся мне воздушных заклинаний. Ну — как успешно? Боевой воздушный кулак я сформировать бы не смог, а вот снег на пару метров в сторону сдвинуть — пожалуй.

Это и было исполнено. Теперь пещерка была чистой, а в нижней части её зева высился снежный вал почти мне по пояс, с небольшим проходом сбоку.

Усмехнулся, пробормотал невесело:

— А что, отлично выходит. Может, в дворники пойти?.. Ладно, не киснуть! Сейчас нодью* организую, нормально согреюсь, посижу, подумаю о жизни.

* Нодья — самый известный таёжный костёр для ночлега. Складывается из двух или трёх брёвен, подходит для ночёвки в лесу при минимальном укрытии даже в сильный мороз.

Направился в холодную черноту ночи искать сухостоину, попутно размышляя — а действительно, не сошёлся же свет клином на военно-магической службе, есть в жизни и другие способы себя приложить… мысль я додумать не успел. Рванувшийся из-под снега, у самых ног рябчик заставил меня шарахнуться в сторону. Да и сам далеко не улетел — обвис прямо в воздухе со свёрнутой и прокушенной шеей. На снег упали пурпурные в лунном свете капли крови. И хоть сам рябчик мгновенно был отброшен в сугроб, всё самое главное я распознать успел.

— Та-а-ак… Следим, значицца?

Пустота досадливо вздохнула и голосом Хотару* проворчала:

— Нет, ну надо так бездарно спалиться! Сволочь! Перед самым носом вылетел!

*Хотару — младшая из лис-кицунэ, принесших личную клятву выкупа и подчинения Илье Коршунову, отцу Аркадия, в ходе Японской кампании. Мать Хотару — Айко. Старшая сестра — Сэнго.

— А ну, покажись! — потребовал я, и насупившаяся лиса вышла из невидимости в своём обычном человеческом виде — белоснежное кимоно в нежно-голубых цветах, из-под подола которого виднелись кончики трёх белых хвостов. Висела она, понятное дело, чуть повыше тропинки, не задевая снега, чтоб следов не оставлять. А по части маскировки за́паха ли́сы всегда были мастерицы, каких поискать.

— Доброго вечера, Аригатаси! — Хотару мило улыбнулась. Это она меня, значицца, на свой японский манер прозвищем навеличивает, которое сама же и придумала. Вроде и похоже на «Аркаша», а вроде и ей душу греет, воспоминание о родных краях.

Хотару, правда, убеждала меня, что это прозвище не простое, со смыслом, что означает оно нечто редкое, то, что сложно встретить, милость высших сил к человеку… С другой стороны, ехидная Сэнго, услышав эти разговоры, сказала, что есть и более простой перевод — «трудность существования». Чуть не подрались они тогда. А, может, и подрались — поди в невидимости разбери. А я подумал, что «трудность существования» пока гораздо сильнее ощущается, чем редкая милость.

— Ну и что ты тут делаешь, скажи пожалуйста?

Лиса развела ладошки:

— Выполняю свои непосредственные обязанности.

— То есть меня караулишь, так? Надо полагать, моя достопочтенная матушка беспокоится об отсутствии великовозрастного детинушки. В кои-то веки Аркашенька решил в одиночестве посидеть, таращась на огонь и предаваясь меланхолии — так не дали же! Как же! Недотёпа, мажеской силы кот наплакал, да ещё и оборотень-недомерок! Считай, калека! А вдруг что случится, да? Да⁈ Аж саму Хотару в защиту отправили!

— Ну перестань, Аригатаси, — поморщилась она. — В тебе говорит гнев, не слушай его. Разве ты не догадывался до сих пор, что все лица, входящие в ближний круг семьи великого князя Ивана Кирилловича охраняются по особому протоколу? Моё присутствие вместо трёх штатных охранников — это огромная уступка, на которую Третье отделение пошло с таким скрипом, что, услышь ты его, у тебя сразу заломило бы все зубы. Я не шучу. В отношении большинства твоих сестёр и братьев предпринимаются гораздо более жёсткие меры безопасности, не говоря уже о твоём брате Иване, который в Новосибирском Университете часто находится рядом с молодым Кириллом Ивановичем*. Там действует максимально жёсткий протокол. Они даже шаг не могут сделать в одиночестве. То, что имеешь ты — почти свобода. Скидка была сделана в том числе благодаря общему охранно-защитному контуру, который стоит на Иркутском специальном военном училище.

*Это молодой человек, которому с рождения суждено было стать одним из величайших магов Российской империи.

— Погоди, я не понял. Это я сейчас училище закончу, что ли?..

— И будешь как все, — грустно согласилась Хотару. — Три штатных охранника, постоянная слежка.

Да ёрш твою клёш!

Перспективка так себе, — пробурчал Зверь. Я ему ничего не ответил. Я вообще предпочитал с ним не разговаривать. Что за беседы — двое дефективных!

— Так что пользуйся случаем, Аригатаси. Смотри в звёздное небо. Отдыхай. Я исчезну.

— Нет уж! — возразил я. — Мне, знаешь ли, комфортнее знать, где ты находишься.

А то вдруг я отлить соберусь, в самом деле, а там — она. От этой мысли я слегка даже покраснел и тут сообразил, что стою, а не холодно мне — по-любому, Хотару же и тепловой контур держит. Нет уж, будем моего плана придерживаться!

— Вот что. Там в пещерке ветки старые. Выкинь да свежего лапника натаскай, а я леси́ну посмотрю.

Благо народу тут ходит мало, сухостоину найти — не особая проблема. Топора нет, да. Но заклинания есть. То, чем мои сокурсники-отличники могли надвое порвать броню среднего шагохода, мне сгодится, чтобы сухое дерево перерубить.

Кстати, вот тебе, Аркаша, ещё замечательная перспектива — в лесники пойти! Или в лесозаготовители. Мир полон открытых дорог, как говорицца! Сейчас посижу — глядишь, и ещё чего-нить эпическое выдумаю.

Сильно далеко ходить не пришлось. Нашёл подходящего размера сосну, засохшую на корню, как раз на три куска разделил, очистил от веток. Притащить, правда, пришлось по одной. Хотару сунулась помочь, велел:

— Сиди!

— Да испачкаешь же шинель, — привела последний, совсем уж бабушкинский довод она.

— Уж очищающее заклинание мне даётся! — фыркнул я сердито. А про себя ещё отметил: вот тебе, Аркашка, ещё чем на хлеб заработать можно: стирка, чистка, уборка — трудись не хочу!

— Но можно я хоть зажгу? — Хотару смотрела на меня круглыми обиженными глазками.

— Ну зажги.

Я плюхнулся на лежанку из свежего лапника, сетуя про себя, что зря в усадьбу не зашёл. Мог бы хотя бы сидор походный прихватить. Там котелок, кружка-ложка, соль, сухари да сало. Можно было бы и крупы какой прихватить да пару банок тушёнки…

ПОЗДНИЙ ПИКНИК

— Аригатаси, а почему ты походный вещмешок не взял? — словно уловив мои мысли, спросила Хотару.

— Забыл, — пожал я плечами.

— М-м! — глубокомысленно покивала она. — А хочешь мой?

— А у тебя есть? — удивился я.

Я знаю, что у лис есть бесконечное хранилище «по ту сторону превращений». Любой предмет они могут взять, обернуться лисой, а затем снова обернуться человеком, оставив взятое где-то там. Но чтобы охотничий сидор?

— У меня там маленький котелок, чёрный чай в коробочке, вот столько солёного сала, — она показала рукой, — полбулки чёрного хлеба и несколько кусков сахара.

Что ж, не ахти какой набор, но лучше, чем ничего.

— Давай!

В аккуратном походном мешочке Хотару нашлась даже досочка для нарезки, которой я и воспользовался. И эти их смешные палочки, на которые лиса великодушно разрешила мне нанизывать хлеб и сало, чтоб потом жарить над огнём.

— Попортим же? — усомнился я.

— Так это же расходный материал! — махнула она ладошкой. — У меня полно таких!

Так что я изображал примитивного повара, а она сидела рядом. Я не смотрел на неё, но чувствовал её тёплое присутствие и внимание, размышляя, что волшебные лисы — наверное, это было самое необычное «приобретение» папани. Привёз с Японской войны (она же, если правильно называть, Дальневосточная кампания). И не одну, а сразу трёх волшебных лис, на сто лет принявших вассальную клятву. Говорят, домашние к тому времени даже уже удивляться перестали. Потому что у отца этих вассалов — просто завались!

Вот дядя Хаген — цельный барон дойчевский. Правда, по чести нужно сказать, что вначале-то тётя Марта появилась, после Третьей Польской, только она у папани под опекой была. А дядя Хаген уже потом. С Сирийской кампании батяня его привёз. Ага. Из Сирии — немца чистопородного, во все хохотали!

У него вообще с дойчами удивительная связь, потому что на Японском фронте довелось ему подобрать аж двух немцев сразу, причём дядя Фридрих оказался германским принцем — представляю, как бабушка с дедом обалдели! Японский фронт вообще самый урожайный вышел — принц с женой да три лисы! Бабушка когда рассказывает, всегда удивляется, что другие-то казаки самое большее — котёнка прибившегося домой привезут или щенка. Ну дядя Родя вон ещё обезьянку из Индии доставил. А отец, дескать, вечно что-нибудь да учудит.

Эти три лисы — тоже ведь не просто оборотни огромной магической силы. Я по детству, лет шесть было, помню: сидел, игрушечную железную дорогу собирал, де́дов подарок. Так дядя Петя у моего папки спрашивал, может ли тётя Айко с японским императором поговорить по дипломатической линии, как вдовствующая императрица. Императрица, ёрш твою клёш! А Сэнго и Хотару выходит — принцессы?

И вот сидит такая принцесса, на огонь поглядывает. И меня караулит. Калеку.

Мысли снова приняли угрюмое направление.

— И часто ты отчёты посылаешь? — спросить получилось чуть более хмуро, чем я хотел показать. — Ну… что у меня всё нормально?

— Дважды в сутки при наличии стабильной связи, — ровно ответила Хотару.

— А здесь?

— Здесь телефона нет, — сверкнула белыми зубками она. — А ситуация спокойная и стабильная — не вижу повода расходовать амулет экстренного вызова.

— Понятно.

Неприятно было чувствовать себя букашкой под вечным микроскопом, ёлки-моталки.

Я принялся нанизывать хлеб и сало на палочки:

— Будешь?

Она немного наклонила голову.

— Пожалуй, откажусь. Что-то не хочется сейчас. Огромное спасибо, правда.

— Ну извини, — хмуро хмыкнул я, — пирожных нема.

— Да не в пирожных дело! Просто… — она искоса глянула на меня. — А впрочем — давай!

Она изящно сидела на перине из лапника, чуть склоняясь к нодье и подставляя языкам огня палочку с нехитрым угощением. Такая вся тонкая и невесомая в своём белом кимоно. И плевать ей, что на дворе — декабрь, вокруг лес, и в этом лесу — минус пятьдесят! Она виртуозно управляла неслабыми энергетическими потоками, вьющимися вокруг неё.

Хочу! Как же я, хочу хоть на сотую часть быть таким же, как Хотару!

Не обманывай себя, Аркаша, — сказал вдруг Зверь. — Ты и её хочешь. Красивую, тонкую, с искусно подведёнными глазками, что так умеют метать огненные взгляды… Мечты. Всё это мечты. Детские такие.

— А ты знаешь, как в посёлке эту сопку называют? — вдруг очень тихо спросила меня Хотару.

— И как? — удивился я. Всегда она безымянная была.

— «Сопка любви», — ответила она еле слышно.

— Серьёзно?

Я обернулся к ней и вдруг увидел её глаза, тёмно-вишнёвого цвета, с крошечными, отблёскивающими в глубине искорками. И потянулся к ней. Палочки с салом упали в огонь, а наши губы соприкоснулись…

И в этот миг удар чудовищной силы отбросил нас друг от друга.

Мир взорвался.