03. ЗА ПОМОЩЬЮ

КАТАСТРОФА

Окрестности Железногорска

24 декабря 1947 года, глубокий вечер

Аркадий

Меня впечатало в стену. В глазах потемнело. Казалось, я болтаюсь в чудовищной камнедробилке, а тело разрывает на тысячу клочков.

Землетрясение⁈

Я потёр глаза, чувствуя на лице влажное…

Кровь! Наша!

Проморгался. Никакое не землетрясение! Нодья ровно горит, и даже котелочек с тающим на огне снегом не опрокинулся.

Потроха болели неимоверно. Каждая клетка тела кричала… вопила на грани ужаса! И внутри, в тонком плане, бурлила, буквально выворачивая манопроводящие каналы, какая-то новая, неизвестная мне энергия. Не природных стихий — это точно, ту бы я распознал. Та у меня уже… Я не успел додумать, что «была, хоть и мало» — снова рвануло, скрючило меня, сплющило, раскатало в блин и мехом внутрь вывернуло — так я, во всяком случае, ощущал. Тело выгнуло дугой так, что башкой я приложился о скальную стенку — снова до отчаянной темноты в глазах. Темноты, в которой вспыхивали и гасли тысячи фейерверков. Или галактик?

Поцеловал, сука, девушку!

Девушку???

Хотару!

Сквозь боль и застилающий глаза багровый свет я заставил себя увидеть её — у другой стены пещерки, распластанную о камень, неподвижную…

Зверь внутри меня отчаянно взревел. И я взревел с ним вместе, впервые с детских лет соглашаясь, чувствуя единый порыв внутри:

— Вста-а-а-ать! Встать, тварь дрожащая!!!

Этот рёв на удивление возымел эффект. Боль слегка отступила, тело начало слушаться. На четвереньках я дополз до Хотару. Она была бледная до голубизны, почти как цветы на её кимоно. Дыхание едва ощущалось, и пульс — слабый и редкий-редкий.

Она же говорила, что у неё есть амулет экстренной связи! Сломать снежинку, вызвать целителя! Быстро заглянул в рукава, ощупал пояс кимоно — все лисы складывали иногда туда какие-нибудь мелочи.

Ничего.

Нет, вряд ли она стала бы прятать такой важный амулет в рукав — можно ведь выронить. Значит, он остался где-то там, по ту сторону превращений. И пока Хотару в беспамятстве, он недоступен! Да ёрш твою клёш!

Я принялся растирать ей руки, пытаясь восстановить кровообращение и соображая — куда метнуться? В заводской медпункт бежать? Он круглосуточный. Или лучше в усадьбу великих князей Соколовых? Там линия правительственной связи есть!

И тут меня пронзило!

Кнопелев!!!

Профессор, специалист по оборотням! Спец-лаборатория и целый медицинский корпус у него прямо за домом! А находится всё это по ту сторону сопки Любви, будь она неладна. Тропы нет, но на обратной стороне — редколесье, медведем добегу!

Приняв решение, я уж не медлил. Перекинул Хотару через загривок, в то же время оборачиваясь. Придётся неудобно бежать, башкой вбок, чтоб зубами её за одежду придерживать. Зато на четырёх лапах быстрее!

Ну, дай Бог ноги!

* * *

Каждый шаг давался с трудом. Всё тело ныло, словно сплошной кровоподтёк. Я хрипел сквозь зубы, вопя себе внутри головы: Беги! Беги, сука! Умрёт ведь она!

Бегу! Бегу! — отзывался Зверь.

Мы ломились сквозь лес.

На самом деле, тропа была, только выше пещерок — совсем малохожая. Но, спасибо, от бурелома вычищенная, а на снег белому медведю наплевать.

Вот уж верхушка сопки. Дальше проще будет!

Я проскочил круглую, обросшую молодым сосняком полянку и увидел внизу, у круглого вечно зеленеющего озера, накрытого защитным куполом, несколько огней, горящих в окнах спец-лаборатории. Есть люди!

Помчался вниз, почти сразу потеряв в снегу тропу, с треском проламываясь сквозь занесённые снегом кусты подлеска. Потом выскочил на чистый склон. Мелькнуло воспоминание — детьми сюда бегали дикую землянику собирать. И Хотару. Хотару за нами присматривала. Она тоже любила землянику.

И не любила, а любит! — вызверился вдруг внутренний голос. — И мы сюда ещё придём! Если не будем нюни распускать, а ноги быстрее переставлять начнём!

Вопреки моим опасениям, меня заметили. Завыла сирена. Периметр наполнился охраной.

Вылетев на выметенный участок перед въездными воротами, я перекинулся обратно в человека, подхватил Хотару на руки и побежал к калитке, выкрикивая своё имя, семейный код доступа и призывая профессора. Похоже, магическая система распознавания меня узнала сразу, потому что калитка распахнулась, хотя охранники ещё глядели настороженно.

— Профессора! Профессора и реанимационную бригаду, срочно! — вопил я. — Она умирает!

Навстречу мне с крыльца вылетела дежурная целительница в белом халате, сразу кинулась к Хотару:

— Что случилось?

— Я не знаю. Был какой-то удар, — не сбавляя скорости, ответил я.

Целительница побежала рядом, придерживая Хотару за запястье:

— Похоже на магический шок! — Брови её сошлись на переносице. — Соня! Проводите в реанимационную, срочно! И вызовите профессора Кнопелева!

— Хорошо! — пискнула молодая медсестричка и побежала передо мной: — Прошу! Сюда!

А потом Хотару в восемь рук приняли у меня и внесли в освещённый до ослепительности кабинет. А меня оставили в коридорчике-предбаннике. Спасибо, хоть лавки там были. На одну я и сел, привалившись затылком к тонкой стенке.

Вокруг мелькали люди, то и дело хлопали двери, широченными шагами влетел похожий на всклокоченный циркуль доктор Кнопелев и исчез в той же реанимационной, едва кивнув мне на ходу. Потом за стенкой мерно загудел какой-то прибор. В кабинет поспешно вбежали несколько медбратьев, в руках у которых стеклянно брякали тяжёлые ящики. Я прикрыл глаза, прислушиваясь, но слова сливались с гулом и каким-то скрежетом.

— Аркадий Ильич, по-моему, с вами тоже не всё в порядке, — раздался голос той докторицы, что встретила нас во дворе.

Я открыл глаза. Она стояла напротив, тревожно меня изучая.

— Я могу ждать, — с трудом ворочая языком, сказал я.

— И всё же, дайте-ка руку… — она взяла меня за запястье и ещё сильнее нахмурилась, бормоча: — Странно, очень странно… Не пойму… Но, допустим… — Несколько секунд длилась пауза. — Легче?

— Да, спасибо, — почти честно ответил я. — Но вы бы лучше туда, — я кивнул на реанимационную.

— Думаю, профессор и без меня… — начала докторица, и тут за стеной громко затрещало и хлопнуло.

— Отключайте, отключайте! — выкрикнул профессор. — Евгения Пална, сюда!

Докторша бросилась на помощь, захлопнув дверь перед моим носом со строгим:

— Нельзя-нельзя!

Мне осталось только сесть на старое место и продолжать прислушиваться. Похоже, кто-то раз за разом набирал телефонные номера. Кнопелев отдавал отрывистые команды, звучащие для меня полной тарабарщиной. Судя по интонациям, результаты выходили гораздо хуже, чем доктора рассчитывали.

Между тем друг за другом прибежали ещё трое целителей — слегка мятые и взлохмаченные, похоже, вырванные из постелей. Шум и суета в кабинете усилились. И вдруг, как это бывает — момент паузы и отчётливый голос Кнопелева:

— Нетипичное массированное поражение внутренней энергетической структуры. Природа неясна. Множественные разрывы манопроводящих каналов. Поразительно уже то, что девушка жива — предполагаю, исключительно из-за огромного жизненного запаса, свойственного кицунэ.

Тут я аж зубами заскрежетал.

У меня были все основания полагать, что все эти непонятные повреждения связаны с тем поцелуем. Вот вам и внутренний потенциал! Нахрен такое счастье надо!

И эта странная энергия, которая продолжала бурлить и ворочаться внутри меня, как плохо переваренный обед — не она ли виновата? Я вдруг испугался, что может последовать ещё один выплеск — и кому он в следующий раз повредит? А если целой толпе? Я что — буду как средневековая чума косить вокруг себя народ?

Ноги сами подхватились и понесли меня на выход. В лес надо. От людей подальше. По крайней мере, пока я с этой гадостью внутри не разберусь.

У самого выхода я остановился в просторном тамбуре. Привлекла меня качнувшаяся дверь в подсобку. Не заперто! Я заглянул внутрь, щёлкнул выключателем светляка. Мётлы, лопаты, тачка… Ага! За дверью в стену было вбито несколько гвоздей, и на них висели три казённых волчьих полушубка — средний, обшарпанный изрядно, маленький, тоже кем-то хорошо поношенный, и большой, по моему росту — почти новый! Похоже, слишком рослых парней в дворники тут не берут.

Я живо скинул свою шинель. Подумал, что если просто повешу её на гвоздь — слишком очевидно станет, в чём меня искать. Свернул валиком, оглянулся… О! Ящик пожарный, с песком! Явно для перестраховки тут стоит. Так-то на всех больничных корпусах противопожарные магосистемы, а это уж на самый крайний случай, его, поди, как поставили, так и не открывали.

Заглянул под крышку — как я и предполагал, заполнен ящик был примерно на три четверти, и моя шинель отлично в пустой объём вписалась. Накинул полушубок. Двойной! По плечам хорошо сел. И застегнулся вполне, даже чуток свободно. Перехватился поверх курсантским ремнём. Пойдёт! Куда теплее офицерской шинели!

Вышел в ночь и направился по дороге, слегка подсвеченной фонариками на магическом контуре. Направил стопы свои в сторону посёлка. Как минимум, все увидят, что ушёл я именно туда. Поглядывал на округлые пузатые «банки» фонарей под колпачками. Размышлял отвлечённо, что если правы представители всяких франкских и англских академий магических наук, и Земля входит в фазу «магической скудости», как они говорили, подкрепляя это историческими изысканиями и прикладывая цветные графики, то придётся ведь всю инфраструктуру под голые технологии переделывать. Англия, говорят, уже вся на электричество переключилась. В ожидании, так сказать. Глядя на них, и Западная Европа потянулась дублирующую безмагическую инфраструктуру выстраивать.

В России тоже процесс идёт, но далеко не так активно. А ну, внезапно шарахнет? Ладно, люди на свечи и дровяные печи переключатся, так все ж заводы встанут! А поблизости к Железногорску даже электростанции ни одной нет. Это откуда же линию вести придётся? Когда от Иркутска до Карлука электричество дотянули, и то казалось — а надо ли оно было, так упираться? А там ведь всего десяток километров. А до Железногорска? Полтыщи по прямой! А дороги начнут извиваться — это ж сколь получится? Уму непостижимо.

Хорошо им в ихних Европах, расстояния никакусенькие, все друг на дружке сидят, только что не на голове. А тут — Сибирь! Просторы такие, что месяц можно идти и никаких признаков человеческого присутствия не встретить. Если знать, куда идти, конечно.

Эта мысль вернула меня к первоначальной моей цели. Да и на нужный сворот я как раз вышел.

Ветер, пока я в больничке сидел, сменился. Небо всё активнее затягивалось тучами. Звериный нюх подсказывал, что скоро повалит снег. Отлично. Если он ещё и на сутки-двое затянется, хрен меня найдут. Я рассчитывал, что двое суток минимум родители паниковать не будут. А если повезёт — то и трое. Если только Кнопелев сам не начнёт отцу названивать, что при известной увлечённости профессора исключительно делом — очень вряд ли.

Но в любом случае уйти планировал подальше. И в новой энергии попробовать разобраться, и в свете этого будущее обдумать. Поэтому прямо сейчас я свернул с дороги и потопал по открытому пространству — его-то как раз отлично снегом занесёт. Идти пришлось недолго. Вскоре послышалось тихое журчание воды. Ручей — лучший способ спрятать следы. Особенно тёплый. Чуть ниже, в районе посёлка, этот ручей остынет достаточно, чтобы на нём появилась тонкая корочка льда, а пока можно было идти спокойно, и чем выше, тем теплее будет.

Я прыгнул, стараясь оставить нетронутым снег на краю и на лету оборачиваясь. Плюхнулся в воду, обдав берега фонтаном брызг. Сел. Мда, если кто прямо сейчас по моему следу побежит, то уж точно заподозрит, что здесь Аркаша отметился. Ну ничего, глядишь, тоже снежком присыпет.

Ручей был неширокий — метра полтора-два всего, но достаточно глубокий. Шёл я по нему, погрузившись почти по шею. Ночью, с учётом всё возрастающего удаления от человеческого жилья, вероятность того, что меня заметят, падала с каждой минутой.

Шёл я так с километр, а то с полтора. Вообще, в тёплой воде приятно было, как в турецком хамаме, я был как-то, батю в поездке сопровождал. Но пора вылезать. Тут и излучина, ручей разворачивается, и камни удобные, а над ними — местная низкорослая черёмуха растёт, как раз мне до нижних ветвей допрыгнуть. Не чета эта черёмуха своим западным родственницам — низкая да узловатая, зато крепкая. И в этом месте черёмушник разросся огромным пятном, с несколько стадионов. Деревья стояли плотно друг к другу, под ними — пустота, разреженная только стволами, сверху — на мелких веточках снег сплошным полем лежит. В детстве мы тут иной раз в индийского Царя обезьян играли. Ох и кипели страсти!

Я подобрался к валунам, слегка торчавшим из воды и время от времени омывавшимся тёплыми волнами. Влез, примерился. Ну-с, надеюсь, ветки меня выдержат. Нет, можно было и просто низом, по земле уйти, но хотелось бы поменьше запаха оставить.

Прыгнул вверх, целясь в выбранный сук и оборачиваясь на лету в человека. Хоба! Есть! Ну что, двигаем дальше? Я прыгал, перецепляясь с ветки на ветку, натурально как в бесшабашном детстве. А в голове крутилась дурацкая мысль: «Не соврал Харитонов! Пригодился рукоход!»

ТРЕВОГА, ЗАСЛУЖИВАЮЩАЯ ВНИМАНИЯ

Иркутск, особняк Коршуновых

28 декабря 1947 года, около 10 часов утра

Коршунов Илья Алексеевич

Ванька сидел в кресле серьёзный и строгий — не сказать, что ему всего шестнадцать лет. Иногда мне казалось, что он старше Аркашки, настолько поведение второго сына было взрослым. Даже слишком взрослым, пожалуй. Издержки дара.

— И он решил, не заходя домой, направиться в Железногорск, верно? — спросил Ваня. Получил подтверждающий кивок, слегка поджал губу: — Реакция вполне естественная. Полагаю, я бы на его месте тоже хотел бы спрятаться. После всех громких пророчеств о себе, статей… Ты же помнишь, папа, маменька с бабушкой статейки газетные собирали? Вырезки в тетрадки клеили, гордились ими.

— Да они их давным-давно выкинули все! — махнул я рукой.

— В том то и дело. Они выкинули, а он — помнит. И как профессора́толпами пороги обивали, а потом все исчезли. Обидно быть несбывшимся прогнозом, как считаешь?

— Обидно, — нехотя согласился я. — А Виррих*? Он ведь до сих пор стоит на своём, что в Аркашке сила большая спит.

*Волхвы-предсказатели с такой фамилией, отец и сын, упоминаются в цикле «КОМ».

Ванька встал из кресла, прошёлся по кабинету туда-сюда, сцепив за спиной руки.

— А знаешь, папа, я смотрел статистику. Виррих ведь ни разу не ошибался. В карточке Третьего отделения у него стоит точность прогнозов — девяносто девять целых, девяносто восемь сотых процента…

— А те две сотых несбывшихся — это наш Аркашка? — догадался я.

— Именно! И в пользу того, что он прав, я тебе вот что сказать хочу… — Ванька остановился, нахмурился и покусал губу. — Это для меня очень странно. Иррационально даже. И я не нахожу своим чувствам логического объяснения. Но иногда… Иногда я смотрю на Аркашу, и мне становится жутко. Прям, знаешь, такое чувство…

— Как будто волосы на загривке дыбом встают?

— Да, — Ванька резковато кивнул. — В эти моменты я чувствую ужас от того, что он рядом. Они краткие и проходят очень быстро. Но они есть.

Я хотел сказать, что и сам, бывало, ловил себя на том же, но тут дверь открылась, и в кабинет заглянула Машенька:

— Я прошу прощения, но мне тревожно.

Это уже требовало внимания.

— За кого? — спросили мы хором.

— За Аркашу, но не очень сильно. Сильнее за Хотару.

— За Хотару? — не поверил Ваня.

— Да она одна против небольшой армии может выйти! — удивился я.

— Мне! Тревожно! — твёрдо и с нажимом сказала Маша. — И чем дальше, тем больше.

— Да что с ними может в посёлке случиться? — Я, тем не менее, подошёл к столу и снял с рычажков трубку телефона. — Ну давай Фридриху позвоним, успокоим тебя.

Наши железногорские усадьбы стояли бок о бок. Даже если Аркашка засел у нас, Фридрих всё равно заметил бы если не его, то хотя бы усилившуюся вокруг дома суету.

Трубка успела издать два гудка, и в ней раздался чёткий голос немецкого принца:

— Фридрих Августов* у аппарата!

*Обрусевший германский принц счёл неуместным использовать родовую фамилию Вархафтингов в условиях вассалитета, и во всех документах подписывался как Фридрих Вильгельмович Августов, переделав своё третье имя в фамилию.

— Фридрих Вильгельмович, здравствуй, дорогой! — от души приветствовал его я. — Не в службу, а в дружбу, подскажи — как там наш Аркадий?

— А почему вы спрашиваете об этом меня? — с удивлением переспросил Фридрих. — Разве Аркадий планировал посетить Железногорск?