04. В ГЛУХИХ ЛЕСАХ

ПО НЫЧКАМ

Иркутская губерния, Братский уезд

28 декабря 1947 года, около 11 часов утра

Аркадий

Два дня валил снег. А на третий меня хватились. Я это понял по множеству маленьких поисковых самолётиков, наводнивших небо. Они то и дело проскакивали туда-сюда, едва не цепляя своими брюшками деревья. С одной стороны, было даже приятно, что родня меня не бросила. С другой — досадно. Впрочем, я ожидал чего-то подобного, и как только представилась возможность, свернул в ельники, тянущиеся огромной полосой. Там и так меня видно плохо — в общем-то, белый медведь для того и сделан, чтоб на снегу маскироваться. А во время пролёта поисковых самолётов я ложился под нижние еловые лапы — сугроб сугробом. Даже если у них был маг, распознающий тепло — мало ли в тайге зверья, в том числе и довольно крупного. Да хотя бы тех же медведей по берлогам взять — всех не напроверяешься.

А потом, любой поиск — он вынужден раскручиваться от исходной точки по спирали. А я уходил по прямой. Так что хрен с маслом они получат, а не Аркадия, такое моё авторитетное заключение.

Волновала меня только Хотару. Но тут уж я ничего не смог бы поделать. А Кнопелев на много тысяч километров вокруг — лучший специалист по оборотням. Он уж должен был предпринять все средства, чтоб Хотару вытащить, вплоть до привлечения специалистов из Новосибирского магического университета, там целители сидят как бы не покруче, чем в столицах.

На пятый день самолётики над головой уже не пролетали — только чиркали где-то по краю горизонта. А на седьмой исчезли совсем. Вырвался я из ловчей сети.

За всю эту неделю у меня было достаточно времени, чтобы так и эдак обдумать произошедшее в пещере. Да и странная энергия снова начала неприятно ворочаться во мне и как будто бы на дыбы вставать. И чего ей было не так, я никак сообразить не мог. А сконцентрироваться, лёжа под ёлками, мало того что недосуг было — я ж ещё и боялся, что выплеск маны во что-то стихийно преобразуется. В тот же взрыв, скажем. А ну как сверху увидят и рассекретят меня?

И вот наконец я один.

Я вышел на берег заледенелой реки — судя по ширине, Илима. Эта часть была пологой и свободной от растительности. Подходяще! А то, честно говоря, боялся я случайным выплеском энергии лес поджечь. Лесной пожар — он что летом, что зимой — такое бедствие, что лучше бы не надо.

Я прикинул, в какую сторону рвану, если вдруг опять в небе появится что-нибудь подозрительное, и приступил к экспериментам. Признаться, меня немного мандраж пробирал. Не очень приятные остались воспоминания от проклюнувшейся в одиннадцать лет природной магии. После привычного уже оборотничества давалась она мне тяжело, хотя некоторые начальные упражнения я очень хорошо помнил — именно потому, что повторил их, наверное, мильён раз! Вот их я и собирался сейчас применить в отношении странного комка энергии, скопившегося, казалось, у самого солнечного сплетения.

Прикрыть глаза. Обратиться внутренним взором к энергопотокам. Постараться почувствовать их…

Ёрш твою клёш, чего там стараться, этот сгусток маны так ворочается, словно меня сейчас им рвать будет, прошу пардону за подробности!

Так. Ч-ш-ш-ш, спокойно… спокойно… Яростью эмоций мы ничего не достигнем… Тепло в ладонях…

И вроде как что-то начало получаться, осознанное движение потоков… потоков непонятно чего!

Тише-тище…

Почувствовать течение маны…

Но вместо этого я вдруг почувствовал взгляд. Недобрый, всверливающийся прямо в затылок взгляд.

Шатун!*

*Медведь, по каким-либо причинам проснувшийся в разгар зимы. Голодный и раздражённый, а потому очень опасный.

Подкрался с подветренной стороны, да как тихо, сволочь!

Я понял, что сейчас он бросится — подпрыгнул и развернулся в прыжке, накидывая Шкуру. Он был уже совсем рядом — почти мне ровня, не совсем ещё отощавший, с горящими злобой глазами. Прыжок, рассчитанный на человека, сбился на половине пути. Белый медведь, хоть и мелкорослый, весьма здоров! Да стоящий на задних лапах.

Шатун заревел, поднимаясь тоже. И тут я со всей досады залепил ему оплеуху — полной мерой вложившись в удар той странной маной, которая только-только собралась у меня в ладони! Рявкнул:

— Да пошёл ты!

И, кажется, у меня получилось! Импульс сорвался с когтей мощным выбросом! Медведь отлетел метров на пять, словно чучелко соломенное!

Мелькнула мысль: неужели⁈ Неужели теперь-то я не пустышка⁈ Можно будет вернуться домой, покаяться, что по-дурному неделю по лесам носился, голову повинную меч не сечёт. Сказать: батя, так и так получилось, помоги разобраться? И, может быть, с Хотару, которая, я на сто процентов был уверен — жива…

Что с Хотару получится, я не успел додумать.

Потому что шатун, пару секунд полежав, поднялся и побрёл прочь. Просто развернулся и ушёл! И даже ухом не повёл на пятиэтажные загибы, которыми я орал на весь берег. Нет, не на уходящего медведя. На себя.

Ничего, ничего у меня не вышло! Я чувствовал себя опустошённым, как сито, сквозь которое прошла вода. Выплеск маны был. А эффекта — нет!!! Никакого толку от этой новой энергии! Всё — шелуха. И это пустышка тоже…

Потом я пластом лежал на берегу, глядя в небо, постепенно наливающееся тьмой. Если бы сейчас вернулся тот медведь и начал меня драть — не знаю, стал бы я возражать или нет, честное слово.

В душе царила звенящая пустота.

ЗВЁЗДНОЕ НЕБО НАДО МНОЙ

Я всё ждал, когда же я замёрзну. Это было малодушно, да. Самый простой и лёгкий выход, не обязывающий никого ни к чему. В чёрном ночном небе медленно кружились созвездия. Все эти ковшики и многоугольники, в которых затейники-древние греки углядели животных и фантастических тварей.

Но почему-то было довольно тепло. Я бы всего градусов десять дал, такое я переношу с относительным комфортом. Минус, понятное дело. Хотя при ясной погоде зимой такая теплынь — чистый феномен, обычно в звёздные ночи наоборот мороз падает.

Между тем философическое лежание постепенно проясняло мысли в моей голове. И чего это я такую дурь в ум взял — замёрзнуть? Я истерическая барышня, что ли? Родители меня растили, преподаватели сколько старались, воинскую науку вдалбливая — и всё коту под хвост? Ну уж нет уж!

Я с ворчанием уселся на задницу, таращась уже не в небо, а на присыпанный снегом белеющий лёд реки. Задумчиво зачерпнул лапой снег, пожевал. Эх, чайку́бы сейчас! И пожрать бы чего-нибудь горячего, раз уж помирать передумал. А то тот кабанчик, которого четыре дня назад удалось по чистой случайности с лёжки поднять и капитально им пообедать, кажется, давно и безвозвратно растворился в недрах меня. Нет, белые медведи, конечно, приспособлены к долгим голодовкам, но я ведь и человек тоже…

Что же касается моей судьбинушки, тут разговор короткий. Хватит выделываться. Раз уж я такое говно, семью не буду позорить. Надо контракт брать. Мало ли казаков, в магии слабо одарённых⁈ Да вот хоть бы деда Лёшу взять. Герой! Что мне мешает на вербовочный пункт заявиться? Пойду служить Отечеству. А вот когда хоть один наградной… ну ладно, хоть отличительный знак появится — вот тогда можно будет и весточку о себе дать. Жив-здоров, мол, не волнуйтесь за сына.

На этой бодрой ноте я вышел на лёд Илима и потрусил вверх по течению. Насколько я помнил карту, где-то не далее чем в сутках пути должно быть большое село. Среднеилимское, кажись. По-любому, там вербовщики есть. Или хоть сельская управа, подскажут, куда обращаться.

ВЗБОДРИТЬСЯ!

Я бежал, игнорируя урчание пустого желудка, и чем дальше, тем больше преисполнялся бодрости. Главное, я думаю, собственной фамилией не представляться. Тут же как? Как только слышат фамилию Коршунов, так изволь соответствовать! И сразу такие стандарты, это же караул просто. А если не Коршунов, а, скажем, обыкновенный какой-нибудь Иванов? Или Сидоров, а?

Я приценился к звучанию фамилий и понял, что как-то плохо они примеряются на меня. Не звучат не то что родными, а даже двоюродными. Да и не буду я на них с лёгкостью реагировать, вот в чём печаль! Привычки-то нет. А вот если что-то похожее на родное, чтоб на первые звуки подсознание сразу откликалось… Кор… Кор… Коровин? Как-то нет… Кориандров? Не, замудрёно что-то. Кораллов? Королёв? Ну-у, куда понесло, царь-царевич-король-королевич! Что-то попроще надо. Корнев? Кормильцев? Кормушкин? Коркин?.. О, Коркин! Аркашка Коркин, никто и не заподозрит даже, что герцогский сын.

Коркиным я под любой контракт подписаться могу. А чего? Я хоть и калечный медведь, но в лесу как дома. Казак карлукский я, или где? Так-то я могу выжить вообще где угодно. И в песках, и в лесу, и в горах. Да даже в джунглях! Папаня с дядь Иваном меня с собой и в Индию таскали, и к инкам, дипломатию устанавливать. Дипломатии было мало, а времени свободного — много. И ученик — я один. Вот они на мне оторвались! Как будто в спецназ готовили, даром, что мне тогда тринадцать да четырнадцать лет было. Зато теперь хучь где не пропаду. И по-простецки, без политесов, разговаривать могу. Даром ли у меня цельный паровоз деревенской родни!

Река местами бугрилась снежными наносами, словно волнами, привнося почему-то разнообразие в мои мысли.

Вот, к примеру. Оно конечно, по Коршуновским меркам я — некондиция. Да? А по другим всяким? Поди, мишек, даже таких небольших, на фронтах ценить должны? Опять же, чего уж себе-то врать — в технике я хорошо шарю, механиком вполне могу быть. Стрельба на твёрдую пятёрку, пусть и без плюса, но тем не менее. В рукопашке кое-что по сравнению с рядовым бойцом изобразить могу. Эвон сколь ценных способностей! Батяня-то в первый контракт, небось, вовсе не с таким багажом начинал, и то… Так, отставить! Если я постоянно буду сравнивать себя с героическим отцом, толку не будет. Нужно свою судьбу устраивать.

Так я себя подбадривал, пока, под утро уже, не увидел огоньки в окошках окраинных домов какого-то села. Ну, надеюсь, ноги куда надо принесли. Очень скоро я понял, что деревня действительно большая. И пристань у них была такая ничего себе для деревни — пароходик летом, поди, по Илиму бегал. И маслом машинным с угольной гарью и прочими техническими запахами потягивает — не иначе, или ремонтно-техническая станция тут есть, или какие-нибудь склады длительного хранения устаревшей техники — их по Сибири много раскидано, стоят живые, но невостребованные машины, чуть устаревшие — на всякий случай. И на таких курсантом бегать приходилось. Тоже на всякий случай.

ЖИВЁМ!

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро раннее

Несмотря на непосредственную близость реки, за силуэтами домов кое-где виднелись колодезные журавли. Интересно, зачем такое? А с другой стороны, ежли людям хочется, кто ж им запретит?

Деревня смотрелась нарядно. Дома большие, целыми рядами высоких окон на улицу — это, чтоб вы понимали, форс такой деревенский. Показать, что небедно живут, топить могут себе позволить и на тепле не экономят. Заборы сплошь высокие, ворота мощные — запросто не ткнёшься, дорогу не спросишь. Зато разукрашены весело — огромными цветами, а кое-где какими-то сюжетами, напоминающими сказки. Занятно.

Я укрылся за крайним забором и перекинулся в человека. Нечего медведём по деревне шастать, стрелять ещё начнут.

Увидев на небольшой площадке посреди главной улицы колодец, а рядом с ним — переговаривающихся женщин, я направился к ним:

— Здравствуйте, уважаемые!

На меня уставились встревоженные глаза. Странная реакция какая-то. Ответили вразнобой с общим смыслом «Ну здоров, коли не шутишь».

— А подскажите мне, я правильно дошёл? Мне село Среднеилимское надо.

— А! Среднеилимская — это паровозная станция, — махнула рукой одна из женщин. — А село-то наше — Шестаково. А ты, паря, поди тоже на вербовочный пункт торописся?

— Тороплюсь, ага, — удивился я её догадливости. Никак, пока я неделю по лесам шарашился, Россия в войну вступила?..

— Нешто и ночью шёл? — с подковыркой спросила ещё одна.

— Да я, тёть, считай, вторые сутки почти без передыху иду, — сходу начал сочинять я, — на Верхней Рассохе ключ тёплый со дна выбился, а я не знал. Свежим снежком по тонкому льду припорошило — я в полынью и ухнул. Сам откатиться успел, а сидор с ружьём упустил, махом под лёд утянуло. Только планшетка вон и осталась. Домой возвращаться — четверо суток, вперёд — двое. Я и решил лучше сюда бежать.

Понятное дело, что никакой Верхней Рассохи в помине не было. Точнее, была их целая куча по всей губернии, сто раз речки с таким названием на карте попадались.

Тётки зацокали, покачивая головами.

— И правильно, что возвертаться не стал, — сказала первая хмурая женщина. — Состав-то в обед уж уходит, никуда б ты иначе не успел. Голодный, поди?

— Вчера у меня из еды был только снег, — честно сказал я.

Бабы начали усмехаться, а эта хмурая качнула головой:

— Пошли к нам. Всё одно вербовщик раньше восьми свою лавочку не откроет, поешь с моими, да вместе и пойдёте. Тебя как звать?

— Аркадием.

— А меня тётя Нюра.

— Давайте с водой помогу вам.

— Да тут два шага.

— А и два шага помогу! — Я подхватил вёдра, оставив тёте Нюре коромысло. — Куда?

— Да вот калитка открыта! — моя неожиданная спутница заторопилась вперёд.

Ворота у них были нарядные — с огромными розами на створках. У крыльца, пристёгнутый к прокинутому через двор тросу мощной цепью, лежал огромный лохматый пёс, при виде меня начавший приподниматься, угрожающе ворча.

— Фу, Пират! Свои! — прикрикнула на него тётя Нюра.

Пёс, похоже, готов был подискутировать, кто здесь свои, и проводил меня с вёдрами недружелюбным взглядом. А в доме царила суета сборов. За распахнутой дверью в дальнюю комнату виднелось движение — кажись, парни мешки укладывают. Из одной двери в другую проскочила шустрая девица, стрельнув на меня синим взглядом, в руках у неё были какие-то стопки — то ли рубашки, то ли полотенца. Горницу наполнял детский гвалт.

— Здравствуйте! — поздоровался я сразу со всеми, поставив вёдра около печи.

— Ой, мама, это кто? — из-за печки выскочила девчонка лет восьми с торчащими в разные стороны косичками, а за ней — ещё трое ребятишек мал мала меньше, от которых у меня аж зарябило с глазах.

— Ану, цыть! — отмахнулась от них мать и пояснила больше мужу, поднявшемуся из-за стола: — Аркадий это, тоже на вербовочный идёт. С дороги, так поест с нами.

— Милости просим! Александр, — отец семейства протянул мне твёрдую, словно доска, ладонь.

— Аркадий.

Из-за плеча отца уже вырастали старшие сыновья, и тоже руки жать:

— Тимофей, — представился тот, в котором я угадал старшего — поширше в плечах, с такими же синими, как у пробегавшей девчонки глазами.

— Аркадий.

— Фёдор, — потянулся младший.

— Аркадий.

— Ну, давайте за стол, — пригласил отец и жестом фокусника достал откуда-то шкалик зелёного стекла: — По маленькой за отбытие.

— Куда ты им! — хлопнула его полотенцем супруга. — Завернёт их вербовщик за запах!

— Не завернёт, — уверенно возразил он, — срочность у их, а потому недобор. Да мы и не собираемся пьянствовать! Под хорошую закуску, по напёрсточку, даже и не запахнет. Тонька, неси мушек!

Синеглазая Тонька, старшая из сестёр, споро выставила на стол четыре крошечных рюмочки (натурально, с выгравированными мушками!).

— И матери уж, — велел отец.

Появилась пятая рюмочка.

— Садись с нами, Нюра. Когда уж сыновей увидим…

Нюра вдруг заплакала, порывисто отвернулась к печи, вздрагивая плечами. Отец встал, обнял её бережно, и тут только я заметил, что вместо одной ноги у него от колена деревяшка.

— Ну ладно, ладно, — сказал он тихо. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Такая судьба наша казачья.

Они сели за стол, но мать ничего не ела, а слёзы уж не переставая катились по её щекам. Отец разлил по рюмочкам жидкость, которая в бутылке казалась бурой, а в рюмки полилась густо-красной:

— Ну, парни, чтоб вражинам вашим ни дна ни покрышки, а вам — с победой домой вернуться!

Чокнулись. Настойка оказалась брусничная, деда Лёша такую тоже уважал.

На столе уж волшебным образом появились тарелки с пшённой кашей, густо сдобренной мясом, пироги, варёные вкрутую яйца, ломти хлеба, нарезанное пластиками розовеющее солёное сало. Тонька суетилась, подставляя ещё.

— Ну мам… — Тимофей смотрел на тихо плачущую мать, не в силах прикоснуться к еде. Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло.

— Ничего, кушайте, — Нюра всплеснула руками, — кушайте без меня, я сейчас успокоюсь, — и вышла в соседнюю комнату.

Отец тем временем разлил по второй:

— Ничего, парни. Давайте ещё раз, за победу, — чокнулись.

Ешь, — подсказал Медведь, — развезёт с голодухи.

Я взялся за ложку. Каша была вкусная, но лицо плачущей тёти Нюры не шло у меня из головы.

— Что-то вы плохо кушаете, Аркадий, — заметила вдруг Тонька. — Никак, не нравится?

— Нет-нет, очень вкусно, — заверил я, соображая, что бы ответить, чтоб не сильно соврать и хлебосольных хозяев не обидеть. — Я, знаете… Опасаюсь я. Слыхал от стариков, что с голоду много наедаться нельзя, помереть можно, а я ж двое суток не евши.

— Ах ты ж, батюшки! — озаботилась девчонка. — А я вам с собой соберу, ага? Когда вас на довольствие поставят, никто толком не знает. Так покушаете в дороге.

— Да что ж вы, неудобно как-то…

— И чего неудобного! Я мальчишкам собрала уже. А вы огурцы солёные любите? Я вот в туесочек, он плотный…

В общем, развила девчонка деятельность такую бурную, что насобирала мне целый узелок, в небольшую клетчатую скатёрку завязала — дня на три станет. Хотел я предложить им денег, в планшетке были — да понял: нет. Обидятся добрые люди. Они от сердца, а я со своими андрейками полезу. Но адрес запомнил и зарубочку в памяти поставил. Жив буду — отдарюсь.

— Ну что, ребяты, на посошок? — Александр разлил по третьей.

Выпили. Посидели ещё минуту, переобнимались у крыльца (причём, все от мала до велика — и со мной тоже) — да и двинули. Семейство Александра осталось стоять в воротах своей усадьбы, потому что, как их отец сказал: «долгие проводы — лишние слёзы». Тётка Нюра смотрела сыновьям вслед, и глаза у неё были сухие и горькие.