13. В ПОЛЯХ ПОД СЛАВКОВЫМ-У-БРНА

ДОСТАТОЧНЫЕ ОСНОВАНИЯ

Южная Моравия, город Йиглава

7 января 1948 года, ранний вечер

Капитан Тумбаков

Больше всего капитана раздражали названия, некоторые из которых невозможно было произнести без специальной внутренней подготовки. Знаете, как у китайцев с их странными боевыми монастырями — сперва трое суток сидишь, как кочка, закатив глаза, а потом резким молниеносным ударом (непременно на правильном выдохе!) поражаешь всех вражин разом. Вот и тут. Сперва собираешься с духом, выравниваешь сердцебиение, настраиваешься, а потом на одном дыхании: Езержани-Маршовице. Или, к примеру, Пш… Прш… Да твою дивизию!!! Прштице! Чтоб вы все там были живы и здоровы…

Спасибо, пункт назначения звучал хотя бы не так чудовищно. Йиглава. Что-то, наверное, с иголками связанное. Или с ежами.

Капитан Тумбаков прошёлся по огороженной и затянутой маскировочной сетью площадке для встречающих. Он изображал курьера, для которого с «Императором Константином» должна была прибыть депеша из Воронежа. Остальные четверо членов группы под разным видом прохаживались, читали газеты или даже наблюдали со второго этажа зала ожидания за посадочным полем дирижаблей, на котором происходило что угодно, кроме того, что должно было случиться по плану. Капитан раздражённо посмотрел на часы. Никаких бурь, могущих критически замедлить продвижение дирижабля такого класса, как «Император Константин», в сводках не значилось. И тем не менее, борт опаздывал уже на полчаса и в обозримом воздушном пространстве его не наблюдалось.

Четверть часа назад он уже давал сигнал расторопному поручику Вишневецкому, и тот справлялся у дежурного диспетчера касательно прибытия русского транспортника, но, вернувшись, лишь едва заметно отрицательно покачал головой. Никакой информации.

Спустя ещё двадцать минут раздражение переросло в нешуточное волнение, и капитан отправился выяснять подробности сам.

— Не имею представления, господин капитан. Господа офицеры из русской части тоже ждут, — ткнул диспетчер за окно в угол внутреннего зала ожидания, где действительно нервически переминалась довольно большая группа военных.

— Знаете что, — капитан отвернулся от соотечественников и уставился на диспетчера, — быть может, у этих господ есть время и основания быть невозмутимыми, а у меня — нет. Я требую, чтобы вы связались с диспетчерскими пунктами по пути следования «Императора Константина» и выяснили, не произошла ли в пути какая-нибудь поломка.

Диспетчер нахохлился:

— Для запрашивания междугородной связи у меня нет полномочий.

— Тогда позовите того, у кого они есть.

Диспетчер, нахмурясь, снял трубку и очень быстро заговорил на совершенно зубодробительном местном наречии. Выслушал ответ и сердито спросил Тумбакова:

— Как мне вас представить?

— Специальный представитель Отдела имперской безопасности Российской империи, — ответил капитан, просовывая в маленькое окошечко небольшое раскрытое удостоверение. Откровенно говоря, он не надеялся, что этот документ будет иметь сколько-нибудь весомое значение за пределами отечества, но лицо диспетчера мгновенно изменилось. Он что-то отрывисто сказал в трубку и гораздо более вежливо предложил капитану:

— Вы можете пока присесть. Сейчас начальник смены выяснит подробности и сообщит. Это займёт некоторое время.

Это действительно заняло ещё около десяти минут. И когда из двери с надписью «Служебный вход» появился старший диспетчерской смены, по лицу этого обер-лейтенанта* Тумбаков понял, что хороших новостей ожидать не следует.

*Примерный аналог звания — старший лейтенант.

— Герр капитан! — обер-лейтенант кинул руку к козырьку. — Я вынужден сообщить, что борт «Император Константин» подвергся воздушному налёту и последующей атаке с земли под Славковом-у-Брна. Дирижабль восстановлению не подлежит. Сохранность документов под вопросом вследствие нескольких возникших на борту пожаров.

— А люди? Кто-то спасся?

— Боеспособность сохранили менее четверти экипажа и перевозимого контингента. Они направляются в ближайшую часть Русского экспедиционного корпуса

— Вы сможете уточнить по фамилии?

Обер-лейтенант развёл руками:

— В данный момент это не представляется возможным. Только что окончен бой. У разбитого борта ведутся спасательные работы.

Тумбаков скрежетнул зубами.

— Точное место падения вы мне можете указать?

— Конечно, господин капитан! Я ожидал что вы спросите. Вот, — обер-лейтенант протянул ему небольшой листок. — Это координаты. Наиболее близко к ним расположена русская военная часть номер пятнадцать. Это около ста километров отсюда. Если вы обратитесь в комендатуру, вам, несомненно, помогут найти попутный транспорт.

— Благодарю! — капитан Тумбаков развернулся, сделав своим людям жест следовать за собой, и пошёл на выход. А обер-лейтенант поспешил к ожидающим русским офицерам. Лучше сообщить дурные вести как можно скорее.

НЕМЦЫ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, день

Аркадий

По полю в нашу сторону ехал грузовик с натянутым над кузовом брезентовым тентом. Совсем не с той стороны ехал, где была русско-германская база.

Сотник сразу схватился за пулемёт, а я, видя такое, щитки опустил. Но оказалось, зря.

Завидев «Гвидона», грузовик повернул в нашу сторону и в некотором отдалении затормозил. Из кабины выскочил человек в серой германской форме с пикехельмом* в руках, живо надел его и замахал нам, призывая остановиться.

*Он же — шлем с пикой.

Оказалось, это арьергард тех самых попавших под бомбёжку шагоходных пилотов. Самые непострадавшие. Когда они полезли из кузова, я подумал, что папаня непременно окрестил бы их «лучшими из худших» — не в плане пилотских качеств, конечно, а по состоянию здоровья. Ибо почти все они были кто со ссадинами, кто в повязках. Но легкораненые, точно. И ответственные донельзя.

— Спасать машины — спасать империю! Фатерлянд* важнее жизни! — с пламенем в глазах заявил дядька в пикехельме (при ближайшем рассмотрении оказавшийся полковником).

*Отечество (нем.)

Достойно уважения.

А ещё я страшно рад, что всё-таки «Гвидон» будет упираться тут не один. Один бы я и за три дня это не растаскал. А так — четыре часа коллективных усилий. Ну или около того, я точно не засекал.

Первым делом я оторвал заклинившую верхнюю часть рампы. Дойчи смотрели и болезненно морщились, а потом дружно полезли в трюм, проверять машины на предмет целостности. И, к нашему общему восторгу, обнаружили несколько, даже не сорвавшихся с крепежа. В том числе и четыре «Вулкана».

«Вулканам» обрадовались уже мы с сотником — пусть и не тяжи, но помощнее «Стрельцов» будут. Таким составом мы и выгружали машины повреждённые. «Покалечились при падении? Ничего, починим, вмятины выправим, и будут как новые!» — объясняли друг другу дойчи. И я их вполне понимал. Шагоходы, которые могли вести бой в условиях современной странной безмагической войны были на вес золота.

Вот и корячились мы. Это ж пока подцепишь эти железяки, да со всем старанием и бережением наружу выволочешь. А когда они сами не идут, то такие, ядрёна колупайка, для перемещения неудобные!

Упарился я, словно своими руками их таскал.

Ближе к финалу этой расчистки подошло ещё два грузовика с пилотами. Я грустно думал, что по виду они вполне соответствуют своим машинам. Даже тот, который на «Гвидон» был предназначен — с рукой на перевязи. Как он в свою машинку забрался и бережно начал приборы осматривать — мне сразу дядька Хаген с «Пантерой» вспомнился.

Я стоял рядом и не знал, какими словами мне объяснить, как мне жаль, что у «Гвидона» манипулятор потерян. Так и стоял бы колом, если бы рацио не ожила:

— «Гвидон», ответьте! — на сей раз запрашивали по-русски.

— Слушаю! — сразу откликнулся сотник.

— Ермаков, ты? — сразу по-другому спросила рация.

— Я, конечно, кому быть!

— Передавай технику дойчам и сюда двигай.

— Понял! — он обернулся ко мне: — Рядовой, слыхал?

— Так точно, ваше благородие! Разрешите до каптёрки сбегать? Тут барахлишко моё оставалось.

— Дуй, только живо.

В РАЗДРАЕ

Я помчался в каптёрку Матвеича.

От прежнего порядка тут не осталось и следа. Во-первых, ударом раскидало всё, что не было закреплено — тарелки упали со стола и побились, сушки вылетели из коробки и раскатились по полу, с ними ложки, вилки… Во-вторых, воняло гарью. Больше из коридора, соединяющего трюм с жилыми палубами дирижабля.

Я на автомате поднял жестянку со смородиновым листом. А вон израсходованный конус огнетушителя брошен. Выходит, здесь кто-то уже был. Огонь затушил и всё наиболее ценное забрал. Уличный бушлат Матвеича и его ремонтный пояс под инструменты исчезли. Не было и моего сидора.

...

Ермаков, увидев меня с жестянкой смородины, стальной ложкой и кухонным ножом (я решил, что раз уж так всё валяется, то не грех и подобрать — если что, при случае Матвеичу верну) только бровью повёл.

— Нету сидора, — пояснил я.

— Надо полагать, хозяйственные бригады уж прошлись, — заметил он. — Заглянешь потом в хозчасть, если не успели распотрошить — вернут. А так новый получишь.

Мы пошагали в обход дирижабля. Бодро, потому как зима здесь хоть и была похожа на наш октябрь, а всё ж таки не лето.

— Тебя как звать-то? — спросил Ермаков.

— Аркадием, — не вдаваясь в подробности, ответил я.

— А меня Пётр Иванычем, — впервые за день улыбнулся сотник. — На отдыхе можно запросто, — он протянул ладонь.

— Очень приятно, ваше благородие, — ответил я на рукопожатие. — Давно здесь?

— Неделя. Мы на западных границах стояли. Как Вильгельм Десятый с воззванием выступил, так нас сразу сюда и двинули. Дойчи как раз с миру по нитке свои старые машинки насобирали. По музеям, говорят. Так-то они сразу устаревшие машины в переплавку отправляют. Рачительные!

Я хмыкнул:

— Вот и нарвались на свою рачительность.

— Не говори, — устало покивал Ермаков. — Но хоть какой-никакой заслон появился, а то ведь пёрла коалиция как по проспекту.

— Понятно теперь, почему немцы нашим старичкам так рады.

— Да ты что! — Ермаков обернулся ко мне, многозначительно вытаращивая глаза. — Там, знаешь, конкурс! Человек по двадцать на место. Эти-то битые, что приехали — считай, самая элита пилотов на всю Германию!

— Ничё се…

— Ага! Кайзерские орлы! — Он оглянулся на поле, на котором вовсю уже шла проверка двигательных качеств спасённой техники. — Ну ничего, наши соколы не хуже будут.

Тут мы обогнули покорёженный хвост дирижабля, и всякие расспросы вылетели у меня из головы. Спасение раненых из-под завалов ещё не завершилось, и вблизи эта картина выглядела ещё более удручающе. Я невольно замер, а после ускорил шаг:

— Пётр Иваныч, я своих попробую найти.

— Давай, — кивнул он. — Ежли отделение не отыщешь, то вон туда, — он показал в сторону лесочка, — любого спросишь, где командование сидит, тебе подскажут.

Сам он поспешным шагом направился к грузовичку с серо-коричневым тентом, рядом с которым на подводы грузили какие-то технические блоки. А я побежал в сторону смятого, обрушенного и частично разобранного брюха дирижабля. Однажды я видел подобное — выброшенного на берег кита, у которого касатки вырвали часть брюшины. Сравнение показалось страшным и неуместным, и я постарался его сморгнуть.

ЗАПАХ СМЕРТИ

Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:

— Ваше благородие! Разрешите помочь?

Она глянула на меня сурово:

— Только явился? Столько времени где был?

— На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! — вытянулся я.

— М! — скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. — Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!

— Пошли! — вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. — Самая жопа осталась.

— Поставлю тут? — спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.

Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели — смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.

— Ты от вида ран в обморок не падаешь? — бесцветным голосом уточнил Семенихин.

— Не должен.

— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…

Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.

И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!

Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:

— Есть кто⁈

— Есть! — резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. — Лежачего давай!

Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.

— Принимаем, сперва на пол кладём! — чётко сказал Семенихин. — Мягко!

— Понял.

Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени — только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.

Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:

— Слышь, как тебя?

— Аркадий.

— Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.

Я поспешил выполнить указание.

— Всё. Теперича: я — первый, ты — второй. Мягко идём. Максимально! Берись.

Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.

— Взял.

— На раз-два поднимаем…

Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров — столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.

— Сюда — всё, больше не войдёт. Закрывать можно, — сказал один.

Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.

— Г-к… к-х-х… — на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть — не худшее, что с ним случилось.

Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное — смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.

— Гар… мошку… — вдруг довольно отчётливо сказал он, — мою… забери… — устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.

— Заберу, — сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.

Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:

— Пошла, родимая!

Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.