Глава 12 · Без шума и спецэффектов

– На кухню ящики какие‑то с утра грузили‑на, – хихикает Степка. – Так из них воняет – мама не горюй! Нешто господина попечителя эдакой дрянью собираются потчевать?

– Сам ты – эдакая дрянь, – внезапно обижается Антон‑Батон. – Это, чтоб ты знал, морские гребешки, порталом специальным в Седельниково были доставлены. А еще семга свежайшая закуплена, первый сорт…. нет, высший! Артишоки, трюфеля, кресс‑салат… – и добавляет себе под нос, с неожиданной тоской в голосе: – И куда все это нашим рукожопам? Загубят же первоклассный харч почем зря, все с чесноком зажарят…

Забавно – человек Батон распознает продукты по запаху лучше, чем орк Степка. Подмигиваю:

– Антоха, пойдем‑ка воздухом подышим. Разговор есть.

Батон независимо пожимает плечами, однако без препирательств следует за мной.

На улице – типичная суета, предшествующая приезду высокого начальству. Куцые кусты подстрижены с претензией на фигурность, забор выкрашен в вырвиглазно‑желтый цвет, сотрудник хозчасти орет на снегоочистительного робота:

– Ты как дорожку кладешь, железяка тупая⁈ Господин попечитель недоволен будет, что края неровные!

Ну конечно, Фаддей Михайлович линейкой кривизну дорожки замерять будет – ведь других проблем в колонии нет. Впрочем, как знать, может, с этого зануды станется…

А, не суть важно.

– Антоха, – говорю, – раз ты так за жратву переживаешь, давай тебе наряд на кухню сегодня выпишем? Баллов накинем за сложность фронта работ. Покажешь класс.

– Да ты рамсы не путай, Строгач! – Батон реагирует как‑то преувеличенно. – Чего я, ска, забыл на кухне этой? Ну, взял пару нарядов туда, не посмотрел в расписание толком, ткнул куда ни попадя, ять! Случайно вышло, понял? Неча мне на кухне делать, девчачья это работа!

И наливается багровым – правда, как девчонка. Хлопаю его по плечу:

– Антон, ты вообще представляешь себе, что за профессия – шеф‑повар? Ты думаешь, они там в кружевных фартучках кексы пекут? Шеф на кухне – это как генерал в горячей точке! У него под началом – целый взвод профи! Огонь, пар, острые ножи летают.

– А фигли толку? У этих шефов в столовке жалованье меньше, чем у работяг с шарико‑подшипникового…

– Слышь, ты весь мир‑то по своему затюканному уезду не меряй! Крутые шефы – они как рок‑звезды! По всему миру летают, свои замки‑рестораны открывают, журналюги за ними табунами бегают. Видел, Карась по телеку шоу смотрел – «Маг на кухне?», «Порхающие ножи»? То‑то же! У звезд этих шоу куча фанатов! Ну, и фанаток, понятное дело… А какие клиенты! Дворяне и опричники за один ужин от крутого шефа убиться готовы! Шефы за смену поднимают больше, чем директор завода за месяц. Это искусство, братан! Бойцовский клуб с кулинарным уклоном. А ты – «девчачья работа»…

– Мы‑то пока не во всем мире, а здесь… Пацаны не поймут‑на.

Вздыхаю:

– Антоха, вот тебе чего важно, а? Свой уникальный талант развить и дорогу в светлое будущее вымостить или чтобы «пацаны поняли»? Ты ведь и сюда загремел потому, что за пацанами пошел. Хочешь всю жизнь так? Недолгая получится жизнь, как у всех правильных пацанов… Но зато веселая. Наверное. Так что не ходи на кухню – пускай рукожопы сами угробят и гребешки, и этот, как его, крест‑салат…

– Кресс‑салат! – возмущается Батон. – Что бы ты понимал, Строгач! А туда же, морали читаешь… Вот возьму и пойду, понял? И насрать, кто чего скажет!

Батон гордо и независимо удаляется в сторону столовского корпуса. Собираюсь уже вернуться в казарму, чтобы переодеться к уроку, но тут из‑за угла выплывает Дормидонтыч, тревожно обозревая свои владения. Завидев меня, тут же окликает и принимается ныть:

– Ну все‑таки, Егор. Расскажи, что твой уважаемый двоюродный дед особенно ценит? К чему питает… склонность?

Делаю лицо, как у комсомольца с советского плаката:

– Я же уже вам говорил, Федор Дормидонтович. Фаддей Михайлович – человек добродетельный и превыше всего ценит просвещение молодежи. Я вот тревожусь, что библиотека у нас маловата. Господин попечитель может осерчать, к примеру, что в училище для магов совершенно не представлена современная литература по магии…

Не уверен, правда, что двоюродного дедушку это беспокоит – зато беспокоит меня.

– Да закупаем уже, закупаем, – морщится Дормидонтыч. – Это же по опричным каналам только возможно, а с ними вопросы быстро не решаются, бюрократия прежде нас родилась… Егор, я не о том. Просвещение, добродетели там всякие – это само собой разумеется, это у нас завсегда. За все хорошее, против всего плохого, во славу Отчизны и Государя. А сам‑то Фаддей Михайлович к чему питает слабость? Может, к угощению какому особому? Или… к дамскому обществу?

Усмехаюсь:

– Это вы что, проституток собрались вызывать в воспитательное учреждение?

– Ну зачем сразу – проституток? Дам, приятных во всех отношениях, для культурного проведения досуга. Для игры в шахматы, например. Неужто почтенный Фаддей Михайлович даже шахматами не интересуется? Чем мы способны его ублажить?

И действительно, чем? Вот пристрастия и слабости соколика Николеньки я успел изучить куда лучше, чем мне хотелось бы, а Фаддей Михайлович – биоробот какой‑то. Пищу поглощает механически – как топливо в себя заливает. Одевается… подобающе, но совершенно безлико. Разговаривает канцеляритом, ни единого своего словечка.

А впрочем, не моя печаль.

– Исключительно достижениями на ниве воспитания можно ублажить Фаддея свет Михайловича. И вы превосходно справитесь, я уверен. А мне пора, опаздываю на урок…

Обычно я так отделываюсь от Дормидонтыча, но сейчас это истинная правда. Потому что в расписании стоит урок магии – общий, а не специализированный, для стихийников. Немцов ведет и общие практикумы, и теорию магии, и отдельные занятия для групп. Не знаю, честно говоря, как он тянет в одно лицо такую нагрузку. Предлагал ему отказаться от позиции воспитателя, перейти на преподавательскую работу – качает головой, по обыкновению ухмыляясь в бороду. Упертый такой дядька. Правда, пару раз признавал, что ассистент ему не помешал бы, причем лучше всего – с потенциалом мага второго порядка. Но такие в наше зачуханное заведение редко попадают, сам Немцов – редчайшее исключение.

Магией занимаются в физкультурной форме – прыгать порой приходится похлеще, чем в спортзале. Жаль, на общих занятиях тут тесновато. И еще у специализированных групп есть одно преимущество, которое я отсек не сразу, а вслух об этом говорить побаиваются – у Гундрука слух острый, как у всех орков. Потому что дело тут именно в нем, точнее, в одной особенности его расы. Мне‑то сразу колдовать понравилось, потому что сравнивать было не с чем – это колония, тут особо не разойдешься, Гундрук всегда болтался поблизости. Но потом я заметил, что иногда магичить ну нормально, можно, а иногда – чистый кайф. С присутствием рядом Гундрука связал это не сразу и только недавно выяснил, что по общему мнению колдовать при уруках неприятно. Не смертельно и даже не больно, но противно – словно разбираешь гнилые, покрытые опарышами доски голыми руками без рабочих перчаток. Я не такой балованный, но что‑то в этом есть. Возможно, Гундрука – маг‑то он довольно слабый – направили сюда не столько ради его наказания, сколько ради наказания остальных.

Сегодня тренировочный зал выглядит необычно: с потолка свисает длинный потрепанный канат.

– Будем учиться делать простые, но тонкие манипуляции, – провозглашает Макар Ильич. – Классическая задача: отрезать кусок каната! Использовать можно что угодно: хоть вашу стихию, хоть сырую ману, хоть ритуал. Главное – сделать всё четко и быстро. Нарезать будем кусками сантиметров по десять, у кого вышло длиннее или неаккуратно – тот пятерки не получит. Карлов, покажешь пример?

– Да легко! – соглашается Карлос.

Взмахивает рукой, рубит низ каната тонким ледяным лезвием – забавно, Серёга у нас получается, как те холодрыги!

…Казалось бы, простая задача, но веревка попросту отлетает от удара, начинает раскачиваться. Карлос злится, рубит еще раз… Безуспешно!

– Круто! – орет Гундрук. – Это как кулаком лист бумаги порвать: навык нужен! Правда, Макар Ильич?

– Как рассечь шелковую ткань ударом клинка, – добавляет Фредерика. – Раньше так проверяли сталь.

– Похоже, – кивает Немцов. – Стоп, Карлов! Ну что ты делаешь? Ты бы тогда уж в противофазе лупил, накрест, а не вдогонку!

В зал как раз вплывает Аглая, и Карлос совсем тушуется: фыркнув, отходит в сторону. Со времен, когда он ее домогался, будучи главой банды «отличников», много воды утекло. Банда распалась, эльфийка Серёге так и не выказала благосклонность, а вот его‑то влечение не испарилось. Благо, Карлос теперь к ней не лезет и других из ревности щемить не пытается – он для этого чересчур умный.

Воспитанники под руководством Немцова начинают атаковать канат кто во что горазд: в дело идут водяные плети, молнии, осколки камней и всё такое прочее. У кого‑то получается срезать с конца веревки те самые десять сантиметров, но большинство терпят неудачу, как Карлос.

Гундрук орет, чтобы дали ему попробовать, и все расступаются, но это скорее потому, что не хотят переливать эфир рядом с уруком. Хотя тому пофиг!

– Сейчас наши, бойцовские техники покажу! – вопит орк и делает в сторону каната нелепые пассы: натурально, как шаолиньский монах‑шарлатан.

Канат едва вздрагивает, Немцов гонит Гундрука прочь:

– Не любому профилю это упражнение подходит – на первой‑то ступени! Господин боевой маг, дайте поработать стихийникам!

– А вот я хочу! – развязно заявляет Аглая.

То, что эльфийка пришла – это вообще интересно. Пару недель назад Немцов ее отстранил от занятия, когда Аглая явилась явно нетрезвой. Та психанула и заявила, что больше ноги ее тут не будет. Но вот – припёрлась… Вроде бы трезвая.

Макар Ильич тоже с сомнением глядит на девушку, но кивает:

– Пробуй.

Эльфийка изящно взмахивает рукой: огненная плеть!

…Как бы не так. Канат только издевательски раскачивается.

После десятка неудачных попыток, от которых Аглая лишь свирепеет, Немцов останавливает и ее:

– Увы! Кто еще не пробовал? Егор, ты. Последний остался из стихийников!

Пожимаю плечами. Еще две недели назад у меня точно не вышло бы. Но там, в Таре, когда две адских Снегурочки атаковали беспомощного Щуку… Ну в общем, я тогда научился . Воздушное лезвие теперь для меня – понятная задача.

Делаю два четких взмаха: вжух, вжух!

Два коротких куска каната шлепаются на пол: чисто срезано!

– О‑о‑о! – голосят парни и девчонки; кто‑то апплодирует.

– Красава, Строгач! – ревет Гундрук и снова лезет к толпе: все шарахаются.

Кто‑то – кажется, Мося, – орет:

– Зацените прикол! И тут, и там отрезки на полу валяются!

Аглая вспыхивает. По счастью, не в буквальном смысле! Просто бледное лицо эльфийки становится пунцовым, она что‑то неразборчиво восклицает на своём языке и… в ярости поджигает канат.

Сгусток огня бежит по нему наверх, к потолку – будто это не обычная веревка, а бикфордов шнур. Аглая, запрокинув голову, хохочет истерически.

И…

– Отставить! – громогласно командует Немцов.

Делает жест ладонью, будто что‑то ловит; огонёк гаснет. Кажется, воздух в том месте он убрал магией давления – какие‑то его, немцовские штуки.

– Аглая, – мягко говорит Макар Ильич. – Так это не работает. Давай я тебе – и еще паре студентов – дам отдельный урок по тонким манипуляциям со стихиями? В счет пропущенных?

Не отвечая, эльфийка разворачивается и выбегает из зала.

Блин, ну вот и что делать? Не останавливать же ради нее урок, который для всех?..

Немцов приходит к такому же выводу. Вздыхает исподтишка, в легком замешательстве глядит на нас, на канат… Потерял мысль.

– Ну а как работать нам, не стихийникам? – вопит Степка.

А какая‑то деваха из Ведьм подначивает Немцова:

– Макар Ильич, а вы сами‑то можете класс показать?

Немцов разводит руками:

– А я, как и Степан, «физик»! Маг давления! Внутреннее давление, как вы понимаете, в веревке не очень высокое… Поэтому придется нарушить правила, и давайте это делать вместе! Саратов, держи канат! Прямо повисни на нем, только аккуратно! Та‑а‑ак, вот теперь, когда появилось натяжение, мне куда легче будут работать! И Степану тоже! Чувствуешь теперь, где слабина?

– Вроде да, – бормочет гоблин.

– А тебе, Гундрук, теперь проще будет нанести этот твой энергетический удар?

Орк только скалится:

– Ы‑ы!

– Тогда на счет три, – командует Макар Ильич, – считать будет Фредерика. Воздействуем на то место, где тонко! Если всё сделаем правильно, там и порвется.

…Когда кхазадка говорит «три», Мося шлепается на задницу, кольца посеченного и закопченного каната валятся на него сверху и все ржут. Сам Мося тоже доволен – в центре внимания!

Урок понравился всем, и только Макар Ильич тревожно косится в сторону двери, куда убежала Аглая. А за ней, кажется, выскользнула Вектра.

Все уходят, а я остаюсь помогать Немцову убрать канат и обрезки.

– У тебя впечатляющий прогресс, Егор, – отмечает Немцов. – И не сказать, что всего три месяца тренируешься…

– Так что, скоро вторую инициацию ждем?

Немцов смотрит на меня немного странно, и я соображаю, что ляпнул что‑то не то.

– К сожалению, это так не работает, – говорит Немцов, укладывая обрывки каната в мусорный пакет. – Шансы на вторую инициацию никак не связаны с интенсивностью тренировок и достигнутыми успехами. Я много лет наблюдал за студентами и аспирантами… Возможно, непедагогично так говорить, но ты ведь и не подросток на самом‑то деле. У тебя низкие шансы на вторую инициацию, Егор. Именно потому, что ты – взрослый. И слишком рационален. Как и Карлов, как и Фонвизина. А вот у Разломовой или у Гортолчука – напротив, высокие шансы, потому что они крайне неуравновешенны, склонны к бурным переживаниям. Инициации происходят на эмоциональном пике, в момент острого психического напряжения, и часто сопряжены со смертельной опасностью.

– Но ведь смертельную опасность нетрудно имитировать! Так, чтобы объект искренне в нее верил.

– Были такие опыты. Закрытые, конечно, но ведь и мы с тобой сейчас в некотором роде закрытые, так что расскажу. Молодых магов ставили в ситуацию, которую они воспринимали как крайне опасную. Грубо говоря, помещали в колодец и кидали сверху здоровенный камень – такой, какого пустоцвету никак не удержать. Так вот, если на самом деле к камню был прикреплен страховочный трос – инициации не происходило, как бы ни был напуган объект.

– А если страховочного троса не было?

Немцов усмехается:

– Ну, кто же будет публиковать результаты такого плана опытов? Впрочем, есть много случаев, когда подростки инициировались вторым порядком без каких‑то экстремальных обстоятельств, просто из‑за переживаний – девушка на сообщение не ответила или, наоборот, сложный экзамен удачно прошел. А вот со взрослыми ничего подобного практически не происходит. Есть гипотеза, что это связано с развитием префронтальной лобной коры и с гормональным фоном. А может, с возрастом мы просто перестаем чувствовать жизнь и даже сами того не замечаем…

Подмывает спросить, как инициировался сам Немцов – со стороны кажется, что у него эмоциональный диапазон табуретки. Но как‑то неловко перебивать… ладно, потом спрошу.

– Например, Альберта Маркова, – продолжает Макар Ильич, – накрыло вторым порядком, когда он отстал от группы, по грудь провалился в топь и стал замерзать. От паники он принялся нагревать всю воду, до которой мог дотянутся, и полностью потерял над собой контроль. Это довольно типично, инициации нередко плохо заканчиваются и для самого мага, и для тех, кому не повезет оказаться поблизости. Ну а здесь, в колонии, ваши инициации опасны сразу на нескольких планах. И как процесс, и по последствиям. Не приходило новостей из жандармерии?

Мотаю головой. Немцов сейчас говорит о тех воспитанниках, которые сразу после инициации второго порядка бесследно исчезли. Я вытряс из Дормидонтыча, что расследование каждый раз проходило по всей форме. Приезжали из Омска опричные жандармы, всех подробно допрашивали, собирали улики, снимали эфирные отпечатки, изводили пачки бумаги на протоколы – а потом уезжали восвояси, и никаких новостей от них не поступало. Жандармерия – а это структура внутри опричнины, расследующая преступления и злоупотребления самих опричных чинов – служба привилегированная и закрытая, перед другими чиновниками отчитываться не обязана. Поклеп на нее – государственное преступление. Даже противники Дормидонтыча по подковерной возне ставили ему в вину что угодно, вплоть до косо пришитой пуговицы на парадном мундире – но только не исчезновение воспитанников. Это означало бы косвенное обвинение жандармерии в бездействии, а совать голову в пасть дракону желающих не было. И очевидно, в Омской жандармерии у похитителей есть крыша.

При этом вывозом и определением дальнейшей судьбы инициированных вторым порядком занималась другая опричная служба, она носила пафосное название «Духовного надзора отдельная экспедиция жандармского губернского управления», в обиходе – Надзорная жандармская экспедиция. По‑простому, что‑то вроде комиссии по условно‑досрочному освобождению. Насколько нам удалось выяснить, никто из воспитанников, которых она успевала взять под опеку, бесследно не исчезал. Дальнейшая их судьба определялась рейтингом, заработанным в колонии: каторга, государственная служба под строгим надзором (читай – работа батарейкой), или, для счастливчиков с востребованными специальностями и зеленым огоньком на браслете, условное освобождение под ответственность работодателя. Андрюха Усольцев сказал, что Надзорная экспедиция – те еще ленивые равнодушные бюрократы, однако в явный криминал не полезут, не их это уровень. Проблема в том, что из столицы губернии, то есть из Омска, эти ребята добирались до колонии минимум сутки, а если погода или аномальные всплески не способствовали, то и дольше. В этот промежуток и происходили похищения.

Спрашиваю:

– Ну а что, если у кого‑то инициация пройдет без шума и спецэффектов?

– Бывает и такое. Опытный маг всегда отличит инициированного вторым порядком от пустоцвета – по ауре. А сама инициация неизбежно сопровождается возмущением эфира. Помнишь, я учил вас мониторить эфирные течения? Так вот, инициация второго порядка в зоне… ну… около трех километров считывается как нечто вроде цунами. Правда, если специально не концентрироваться, вполне можно и не заметить. Вот прислушайся к эфиру – для тренировки.

Прикрываю глаза. Я пока слабо чувствую эфир – Немцов говорит, это приходит с опытом. Вот он сейчас сказал про цунами, и я, наверное, что‑то такое себе внушаю. Потому что явственно ощущаю некие завихрения, довольно мощные… и быстро нарастающие.

Черт, неловко признаваться, что я такой впечатлительный. С другой стороны – преподавателю, как и врачу, лучше всегда говорить правду.

– Вот вы сейчас сказали про цунами, Макар Ильич, и, знаете, я как будто его нащупал. Снаружи, примерно со стороны столовой.

Немцов, наверное, сейчас ядовито пошутит – заставь‑де дурака богу молиться… Или припомнит, что студенты‑медики последовательно диагностируют у себя все изучаемые болезни. Но он реагирует иначе – замирает на пару секунд, а потом резко отбрасывает уже почти наполненный мешок. Обрывки каната рассыпаются по полу.

– Это оно! Инициация. В пищеблоке. Прямо сейчас.

И мы выбегаем на мороз, не тратя времени на надевание курток.