Глава 8

Жизнь снова потекла, как раньше. Неспешно и в то же время не в безделье. На вилле собирали ягоды и фрукты, варили варенье, принимали заказы и отправляли готовые партии сладостей. Сахара было ещё достаточно, и я не волновалась о том, что надо пополнить его запасы. Впрочем, сейчас я ни о чём не волновалась. Ни о том, что Козима обвинит меня в колдовстве, ни о том, что аудитор по-тихому съехал – на следующий день после того, как я проводила Марино. Ничего не сказал, не попрощался, просто исчезла его лошадь и его вещи, а на столе в моей комнате остались лежать пять флоринов. – Что произошло? – недоумевала Ветрувия, когда мы по вечерам, выкупавшись после трудового дня, пили отвар мяты и мелиссы и намазывали ломтики сыра свежим вареньем. – Почему они все разбежались? Признавайся, ты их прогнала? – Нет, – отвечала я безразлично, глядя на солнце, которое золотилось в кронах деревьев, идя на закат. На меня напала какая-то странная апатия. Всё безразлично, всё неважно… Что было, что будет… Я не знала, что будет. Но точно знала, что не пойду на свадьбу Марино и Козы. Просто не смогу это видеть. Может, и правда – бросить всё и уехать? Потому что я никогда не попаду домой… Сад никогда не отпустит меня… На третий день моих сердечных страданий объявился миланский аудитор. Я увидела его неожиданно, когда вышла из-за деревьев, таща на голове корзину с грушами. – Добрый день, синьора, – поздоровался со мной синьор Кот и даже снял берет. – Добрый день, – отозвалась я. – У вас всё хорошо? Вы так неожиданно уехали… – У меня всё замечательно, – отозвался он, – благодарю. А вот у вас дела не очень, как я погляжу. – С чего это? – спросила я безразлично. – Смотрите, какие груши уродились. Одна к одной, как на подбор. – Груши-то хороши, – признал он, – но мне поступила жалоба от синьора Барбьерри в интересах его дочери, девицы Козимы. Она обвиняет вас в нападении и членовредительстве, а ещё в колдовстве. Говорит, что вы приказали деревьям напасть на вас и читали при этом ведьмовские заклинания. Прежде чем ответить, я сняла корзину с головы и поставила на землю, а потом пожала плечами. – Врёт, конечно, – сказала я. – Из ревности, что её жених, Марино Марини, предпочел меня. – Всё-таки, предпочёл? – Медовый Кот так и впился в меня взглядом. – Вы же сами всё поняли, синьор. Я его люблю. Он… не знаю. Но он заботится обо мне. И я буду заботиться о нём. И не позволю причинить ему вред. – Всё-таки, выбираете его? Я позволила себе усмехнуться и посмотрела аудитору прямо в глаза. Взгляд он выдержал и, кажется, коротко вздохнул. – Вы могли бы сделать другой выбор, синьора Фиоре. Да. Почти признание в любви. – Нет, – сказала я твёрдо. – Никто другой. Никогда. – Громкие слова для женщины, – заметил он, и лицо его не выразило ничего, ни гнева, ни раздражения, ни даже печали. – Смотрите, чтобы вы потом об этом не пожалели. – Полагаю, мне придётся доказывать свою правоту в суде? – поинтересовалась я. – Что надо сделать? Какие пытки вытерпеть? – Никаких. Сегодня утром Барбьерри отозвал жалобу. Сказал, что не имеет к вам никаких претензий. Я разговаривал с его дочерью, она тоже сказала, что не желает поддерживать обвинение, это было ошибкой. Дескать, перепутала сон с явью. – Наверное, так оно и было, – тут я опустила глаза, рассматривая груши. Что же сделал Марино, чтобы Барбьерри отказались от жалобы? Сколько раз поцеловал эту… Козу? От моего безразличия и апатии не осталось ни следа. В груди заныло и захотелось распинать груши по всему саду. – Надеюсь, вы ни о чём не пожалеете, – повторил аудитор, попрощался и ушёл. Я понадеялась, что он ушёл навсегда из моей жизни. Что же касается Марино… Груши я мыла, как во сне. И боль в груди не утихала, только усиливалась. Да что же это такое… Что за проклятие, когда двое хотят, но не могут быть вместе? – Синьора! Красивая синьора Апо! – услышала я звонкий голосок Фалько. Мальчишка бежал по пыльной дороге, босой, с облупившимся на солнце носом, и размахивал руками, привлекая моё внимание. – Ты с ума сошёл? – поругала я его, когда он подбежал. – В самый солнцепёк и без шляпы! Голову напечёт. Он только отмахнулся и затараторил, тараща глаза: – Хозяйка! Хозяйка! Вам надо немедленно ехать в Сан-Годенцо! Маэстро Зино плохо! Очень плохо! Он там весь в слезах и сломал все половники! – Что случилось? – встревожилась я, и сердечные страдания как-то незаметно отошли на второй план. – «Манджони» – эти тухлые устрицы! – они тоже начали продавать сыр с вареньем! И ставят цену в два раза ниже, чем у маэстро Зино! Все идут в «Манджони»! Остерия Барбьерри начала нечестную конкуренцию. Жалобу отозвали, но решили нанести удар по-другому. Знает ли об этом Марино? А если не знает – то что? Сказать ему? Чтобы снова пошёл целовать Козу и умолять не вредить мне? Скрипнув зубами, я надела на голову Фалько свою соломенную шляпу, а сама направилась к дому. – Что будете делать, синьора? – Фалько бежал за мной вприпрыжку, уже грызя грушу. – Поеду в Сан-Годенцо, конечно же, – ответила я. – Надо разобраться с этими… гнилыми апельсинами. Лошадь была запряжена быстро, собрались мы ещё быстрее – я и Ветрувия, усадили в повозку Фалько и отправились в город. Ветрувия, ради поездки надевшая косынку с огромными кружевными краями, сейчас была похожа на карающего ангела – кружева развевались, как крылья, и лицо у Ветрувии было такое, что встреться она сейчас с Козимой и её слугами, мы обошлись бы без помощи колдовской усадьбы. – Так и знала, что эти, из «Манджони», устроят какую-нибудь гадость! – ругалась моя подруга, подгоняя лошадь. – За такое, между прочим, ещё двадцать лет назад голым задом на навоз садили! Я молчала, обдумывая коварный ход конкурентов. Снизить цену на товар – это классика нечестной конкуренции. Поторгуешь себе в убыток, зато переманишь клиентов. А себе в убыток «Манджони», при поддержке семейки Козимы, могут торговать долго. Маэстро Зино вряд ли сможет позволить себе вести эту войну долгосрочно. Но не даром же отдавать дорогой товар, в самом деле?! В остерии «Чучолино э Дольчецца» атмосфера была похоронная. Маэстро Зино сидел красный и злой, и периодически всхлипывал. Его помощник Пьетро Камбини примостился на скамейке, печально понурив голову. Увидев меня, хозяин остерии вскочил и завопил, бешено жестикулируя: – Вот и вы, дорогая синьора! Представляете, что устроили эти негодяи?! Они украли нашу идею и стали торговать ей по сниженной цене! Куда это годится? Куда годится, я спрашиваю?! Пьетро удручённо и шумно вздохнул и изрёк замогильным голосом: – Мы разоримся… – Прекратите панику, – строго приказала я. – Когда они это устроили? – Вчера, – маэстро Зино смотрел на меня с надеждой. – Мы что-нибудь можем сделать, синьора? Может, синьор Марини или синьор Банья-Ковалло… – А может, мы попытаемся справиться сами? – сказала я довольно резко, потому что меня словно иголкой укололо при упоминании этих двоих. – Вы говорили с «Манджони»? Зачем они это устроили? – Чтобы нас разорить, – обречённо выдал помощник Пьетро. – Послушай, тенероне, хватит ныть, – велела я ему, отчего он обиженно вскинулся. – А вы, – я обернулась к хозяину остерии, – надевайте чистый фартук и колпак, и идём. – Куда? – спросил маэстро Зино, уже развязывая вязки фартука. – В «Манджони», – мрачно сказала я. – Устроим там развод по-итальянски. – Какой развод? – не понял маэстро Зино. – Какой получится, – сказала я громко и раздельно. – И ты тоже, – велела я оскорблённому Пьетро. – Пора уже доказать, что тенероне – это не про тебя. Мы вышли из остерии «Чучолино и Дольчецца» своим маленьким отрядом – я, Ветрувия, маэстро Зино и Пьетро-тенероне, а следом за нами бежал Фалько, распевая во всё горло о том, что идут бравые парни Сан-Годенцо, и германцам точно не поздоровится. На нас оглядывались, и когда мы направились через мост, за нами потянулся целый хвост с площади. На ходу я подвернула фартук и верхнюю юбку, и даже не заметила этого, а кружевная косынка Ветрувии так и трепетала при каждом шаге, обрамляя обожжённое солнцем, злое и сердитое лицо моей подруги. Маэстро Зино не забыл подхватить увесистый черпак, а Пьетро просто скулил, семеня рядом и чуть ли не заламывая руки. Но шёл же. Мы миновали мост, вышли на противоположный берег, и тут, совсем некстати, нам навстречу попалась красивая парочка – Марино Марини рука об руку с Козимой Барбьерри. Коза была сегодня в шафрановых одеждах, и лёгкая вуалька не скрывала счастливого и очень довольного лица. Сделать вид, что я никого не заметила, было невозможно – мы проходили совсем рядом. Маэстро Зино уже раскланялся со своим обожаемым героем, желая ему доброго дня. Пришлось заговорить и мне. – Добрый день! – бросила я и ускорила шаг, очень надеясь, что Марино промолчит. Увы, он не промолчал. – Добрый день, – отозвался он и спросил: – А куда вы идёте? – Разносить проклятую остерию «Манджони» к чертям! – заявил маэстро Зино, потрясая половником. – Можем начать отсюда! – рявкнула Ветрувия, и так взглянула на Козиму, что она сразу перестала улыбаться. – Идём, – я подхватила Ветрувию и повара под руки, чтобы не наговорили лишнего, и потащила их дальше. Но люди уже услышали, что услышали, и площадь по эту сторону моста сразу наполнилась звенящей южной речью, полной того яркого, национального колорита, что можно услышать каждому туристу в Италии или каждому любителю старых фильмов с Марчелло Мастрояни и Софи Лорен. Козима что-то запищала, но я даже не оглянулась. Сейчас я, и правда, чувствовала себя настоящей торговкой с итальянского рынка, способной отходить метлой любого, кто встанет на пути. Надо было, кстати, взять метлу. Почему пищала Козима, вскоре стало понятно. Нас догнал синьор Марини, и выглядел он, мягко сказать, слегка озадаченным. Даже немного напуганным. – Что ты собираешься делать?! – спросил он у меня шёпотом, шагая рядом и пытаясь заглянуть мне в лицо. – Ты же не собираешься устроить там… погром? – Собираюсь сделать то, что должен сделать каждый уважающий себя человек! – отрезала я, упорно не глядя на него. – Призову этих воров идей к ответу! – Ты с ума сошла! – закричал он шёпотом и оглянулся. – Не делай глупостей! – Скажи им, чтобы не делали подлостей! – заявила я, уже не сдерживаясь. – Не могут придумать ничего своего, воруют чужие идеи, так пусть не удивляются, когда прилетит ответочка! – Да! – рявкнул мне в поддержку маэстро Зино, а Пьетро, кажется, начал молиться. То, что к нам присоединился ещё и Марино Марини (может, морально он и не был с нами, но рядом-то шёл, и уже этого было достаточно), добавило интереса. Теперь народ Сан-Годенцо валом валил следом. Люди бежали из переулков, лодки причаливали к берегу, и каждый на свой лад пересказывал другому, что произошло, происходит и скоро произойдёт. Когда Марино в очередной раз и всё так же шёпотом попытался остановить меня, призывая к выдержке и разуму, я не выдержала и огрызнулась: – Не помогаешь – так не мешай! Иди уже… к своей невесте! Румянец мигом схлынул с его щёк, и Марино резко замолчал. Будто я залепила ему оплеуху. Но мне некогда было мучиться угрызениям совести, потому что впереди уже маячила остерия «Манджони». И возле неё толпились галдящие посетители. Как совсем недавно толпились возле заведения маэстро Зино. Заметив нас, они притихли и дали задний ход, расступившись. Марино замедлил шаг, и в «Манджони» вы вломились прежним составом – я, Ветрувия, маэстро Зино и Пьетро, который усиленно делал вид, что он тут ни при чём. Зал был набит битком. Среди посетителей я заметила несколько постоянных клиентов из «Чучолино и Дольчеццы». Но тут ничего удивительного. Людям свойственно искать, где лучше. Помани их сниженной ценой даже в ущерб качеству – и помчатся, теряя тапки. Когда мы вошли, в остерии, где до этого было говорливо и шумно, мгновенно воцарилась гробовая тишина. Маэстро Леончино, который как раз ставил на один из столиков тарелку с сырными ломтиками, украшенными разноцветными горками варенья, оглянулся, и лицо у него вытянулось. Он поспешил к нам и встал поперёк дороги, держа пустую тарелку, как щит. – Что вам угодно? – спросил он строго и добавил: – Вам здесь не рады! – С каких это пор тут не рады посетителям? – сказала я громко и упёрла руки в бока. – Да! – Ветрувия повторила мой жест и выставила ногу в тонком красном чулке и новых чёрных туфлях. Я впервые видела у неё эти туфли и невольно засмотрелась, как и многие посетители. Даже маэстро Лео уставился. Что уж его там поразило – нога, чулок или туфля – я не знаю, но смотрел он, вытаращив глаза. – Мы – посетители! Что ты нас гонишь? – проревел маэстро Зино, которому не видна была нога Ветрувии, потому что он стоял с другой стороны от меня. – А? – очнулся маэстро Лео. – Бэ! – ответила я ему, отодвинула в сторонку и прошла до прилавка. – Что тут у нас? – в полнейшей тишине я осмотрела предлагаемую остерией «Манджони» продукцию. – За три сольдо – три ломтика сыра с вареньем? Да это почти даром! Варенье из чего варите, что оно такое дешёвое? Из крапивных листьев, наверное? – Из апельсинов и черешни! – вспомнил о своих рабочих обязанностях маэстро Лео. – Извольте не оскорблять наш товар! Он лучшего качества! – А мы сейчас это проверим, – я достала из поясного кошелька несколько мелких монет и бросила на прилавок. – Сыр и варенье на четверых. И что там у вас к ним полагается. – Цикорий, – сквозь зубы ответил маэстро Лео. – Ух ты! Даже цикорий? – напоказ восхитилась я. – Какая чудесная, новая идея! Сами придумали, или в «Чучолино и Дольчецце» подсмотрели. – Я… я сейчас позову синьора Фурбакьоне!.. – заявил Леончино. – Обязательно, – ответила я ему. – Только сначала обслужи посетителей. А потом зови повара, и мы выскажем ему в лицо то, что думаем о его методах готовки. Не дожидаясь, пока поднесут, я взяла с прилавка ломтик сыра с вареньем, а следом за мной подхватили по ломтику и остальные. Пьетро тоже, смущаясь и стесняясь, взял сыр с черешневым вареньем. Пока мы вчетвером сосредоточенно жевали, в остерии было по-прежнему тихо. Маэстро Лео шаг за шагом отступил и скрылся за боковой дверью. Через минуту, не успели мы ещё проглотить лакомство, появился синьор Бартеломо Фурбакьоне. Красный, как рак, и тоже с половником в руке. – Что вам тут надо?! Проваливайте! – повторил он слова своего помощника, но вовсе не так галантно. – Поздно, – ответила я, отряхивая пальцы от крошек. – Что – поздно? – не понял синьор Фу. – Поздно прогонять нас, – объяснила я. – Мы уже убедились, что вы, синьор – вор и жалкий подражатель. Варенье у вас неплохое, хотя сахару маловато, а что касается совести – тут, вообще, катастрофическая нехватка. – Что?! – взревел синьор Фу. – Вернее, совести у вас совсем нет! – бесстрашно сказала я ему в лицо. – Не можете придумать ничего своего, только воруете наши идеи! Вы вор, бездарный повар и бессовестный человек! – Да!! – хором подхватили Ветрувия и маэстро Зино. – Ваши идеи? Ха! – синьор Фу ничуть не смутился, а наоборот, вскинул голову и даже оглянулся по сторонам, словно привлекая посетителей в качестве свидетелей. – Это вы, «Чучолино», украли мою идею. Я придумал подавать варенье с сыром полгода назад, хотел запустить в продажу, но вы всё разнюхали и запустили её первыми. Так что воры и бездарные повара – это вы! – Кто тут бездарный повар?! – полез вперёд маэстро Зино, но я успела поймать его за рукав. – Вы лжёте! – сказала я хозяину остерии «Манджони». – Каждое слово – ложь! Вы и не думали про варенье, тем более с сыром. С вареньем я сначала пришла к вам, но Козима Барбьерри заставила вас меня прогнать, А когда я пришла со своим вареньем в «Чучолино», и у нас дела наладились, тут вы решили воспользоваться нашим методом, чтобы испортить нашу торговлю и украсть наших клиентов. – Ахаха! Какие лживые обвинения! – сдаваться господин Фу не собирался. – Идея – моя! И воры – вы! – Ты – вор! – маэстро Зино замахнулся на него половником. Тот немедленно выставил свой половник, принимая удар. Половники скрестились, как шпаги, Ветрувия оглушительно завизжала, тоже готовая в бой, краем глаза я увидела, как бросается вперёд Марино Марини, но ждать его помощи не стала. – Стойте! – я шагнула меду поварами и посмотрела на синьора Фу с презрением. – Этот спор мы решим другим способом. Кулаки – не наш метод. «Чучолино э Дольчецца» действует честно. – В суд пойдёте? Удачи! – заорал хозяин «Манджони». – Синьор Барбьерри подтвердит, что это была моя идея! С вареньем и сыром! – Синьор Барбьерри совладелец вашей забегаловки, – сказала я. – Он будет лжесвидетельстовать в вашу пользу, я в этом даже не сомневаюсь… – Как вы смеете!.. – … Поэтому мы вызываем вас на кулинарный поединок, – продолжала я, и после моих слов остолбенел даже маэстро Зино, не то что синьор Фу. – Докажите делом, что вы лучше нас, и что у вас есть свежие идеи. Я утверждаю, что мы сделаем вас одной левой. И все увидят, что вы – обманщик и бездарь. – Делать мне нечего – состязаться с пьяной забегаловкой! – загремел хозяин «Манджони». – Значит, вы не только врун, но ещё и трус, – сказала я с удовольствием. Вот тут вся остерия зашумела. Я сыграла на главном – в большинстве своём люди хотят только хлеба и зрелищ. Особенно в такой стране, как Италия. Публика тут же разделилась на две противодействующие партии – одна стояла за «Манджони», другая утверждала, что лучше «Чучолино э Дольчеццы» заведения нет. Сначала в ход пошли словесные аргументы, но они исчерпали себя уже через минуту, и слова сменились более весомыми доводами – кулаками. А там, где кулаки – там идут в дело и подручные предметы. – Остановитесь! Остановитесь!! – заорал в ужасе синьор Фу, когда на пол полетели посуда и белоснежные скатерти, а народ схватился за резные лавочки, чтобы выяснить, чья гороховая каша лучше. Снаружи тоже возмутились, и совершенно внезапно раскололось стекло в окошке, где спорщики были слишком эмоциональны. – Спор! – постаралась я перекричать поднявшийся шум и протянула руку синьору Фу. – Спор! – почти прорычал он, хватая меня за руку и свирепо тряся. Вокруг стало тихо, как по волшебству, и я, продолжая крепко держать ладонь повара, сказала: – Предлагаю два блюда. Основное и сладкое. За всё – десять сольдо. Поставим палатки, как на ярмарке – справа и слева от моста, и начнём торговлю с первым лучом солнца. Люди будут ходить туда-сюда и сделают выбор. После заката подсчитаем выручку. У кого больше, тот и победил. – За десять сольдо? – фыркнул синьор Фу в полнейшей тишине. – У меня столько хлеб стоит. У меня не дешёвая забегаловка, а достойное заведение. – Я и смотрю, – кивнула я на прилавок с сыром и вареньем. – Сегодня вас просто хватил припадок доброты. Распродажа по дешёвке. Обычно вы так не делаете. В зале начали смеяться, и синьор Фу помрачнел, понимая, что сглупил. – Откуда я буду знать, сколько вы выручите за вашу паршивую еду? – сказал он грубо. – Вы – известные обманщики, обманите и здесь. – Ты кого назвал обманщиком, врун?! – опять полез вперёд маэстро Зино, но на этот раз его удержала Ветрувия. – Мы назначим наблюдателей, – громко сказала я, словно не заметив оскорблений. – Вы поставите рядом с нашей палаткой своего человека, мы рядом с вашей своего. Чтобы всё было честно. – И кого вы поставите? – спросил угрюмо синьор Фу, старательно морща лоб и подозрительно глядя то на меня, то на маэстро Зино. – Его, – я указала на Марино Марини, который стоял неподалёку. Он как раз мимоходом отобрал у одного из посетителей кувшин, которым посетитель хотел погладить по голове своего соседа по столику. На лице хозяина «Манджони» отобразилось удивление, потом движение мысли, потом он усмехнулся и согласился: – Идёт. А возле вашей лавки будет стоять Леончино. – Идёт, – согласилась я. – А какие условия в случае выигрыша? – Проигравший, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – закроет своё заведение. После этого повисла гробовая тишина, и только Пьетро всхлипнул, снял платок с головы и вытер потное лицо. Маэстро Зино так и застыл, но возражать не стал. – Согласен, – заявил синьор Фу. Мы торжественно пожали друг другу руки, и осторожно отступили каждый на шаг назад. – Устроим соревнование в следующее воскресенье, – предложила я. С этим синьор Фу тоже согласился. Мы оговорили, во сколько придут наблюдатели, что каждый повар работает только с одним помощником, а не зовет на помощь всю родню, после чего я вместе со своим маленьким отрядом важно покинули остерию «Манджони». Вокруг снова стало шумно – все с жаром обсуждали предстоящее соревнование. Такого в Сан-Годенцо ещё не было. Совсем не удивительно, что вскоре нас догнал Марино и снова пошёл рядом со мной. Я ускорила шаг, но и он поднажал. – Ты что делаешь? Ты с ума сошла? – спросил он без обиняков и даже не потрудившись понизить голос. – Спор – это безрассудство. В случае проигрыша потеряете всё, а в случае выигрыша вряд ли «Манджони» выполнят условия. Маэстро Зино крякнул, но промолчал. Пьетро забубнил что-то вроде «я же говорил». Ветрувия хранила спокойное молчание. – Тогда все увидят, что «Манджони» – жалкие вруны! – ответила я резко, не поворачивая головы, чтобы не встретиться взглядом с адвокатом. Но краем глаза я видела, что дёрнул плечом. Он не верил. Он в меня не верил. – Знаешь что! – я остановилась, развернувшись к нему лицом и уперев руки в бока. – Иди-ка ты к невесте! Волнуется, наверное. Заждалась. Надеюсь, предстоящая свадьба не помешает тебе быть честным наблюдателем. Несколько секунд Марино Марини смотрел на меня. И в его чёрных глазах я не могла прочитать ничего. Абсолютно ничего. – Не помешает, – сказал он немного холодно, немного отстранённо, потом попрощался и вернулся на тот берег. Даже не оглянулся ни разу. А я смотрела вслед. И все остальные смотрели. Только когда Марино скрылся в толпе прохожих, я тоже дёрнула плечом и сказала: – Идёмте. Нам ещё надо придумать, что будем готовить. Размажем этих врунов, как подливку по тарелке. – Да! – поддержала меня Ветрувия. Маэстро Зино вздохнул, Пьетро печально понурился.