Глава 37

Уже минут пятнадцать он спокойно стоит и наблюдает, а может и любуется, как его молодая жена зажигает на танцполе. Ритмичные, но плавные движения тела завораживают, и становится сложно отвести взгляд от её рук, которые повторяют наклоны и повороты желанного тела.

Сарафан слишком плотно облегает её тело, показывая все плавные изгибы, не утаивая изящную и женственную фигуру. Он ревниво оглядывает на правах мужа рядом танцующих мужчин и пытается понять или оправдать её стремление повеселиться в его отсутствие.

Из воцарившегося душевного равновесия его выводит пламенная речь Ханка, который решил перевести на немецкий язык все ругательства могучего русского языка.

— Ханк, стой! Я помогу, — рванул Костя вслед за своим другом на танцпол.

Ханк подскочил к мужчине, который тащил Анну одной рукой в сторону дверей, а другой попутно оглаживал её прелести, не смущаясь сопротивления и визга женщины. Заметив испуг в глазах жены, Ханк, не раздумывая, наносит удар по лицу противнику, а потом выдёргивает её и прижимает к себе.

Костя в одном движении оказывается рядом, и, оглядываясь по сторонам, словно решает, что делать дальше. И в это время боковым зрением замечает, как его девочку обхватывают чужие руки, лапают в неположенных местах и распускают слюни на его собственность. Ну всё, козочка, никакие твои объяснения сегодня тебе уже не помогут.

Вероника

Этот кретин продолжает тянуть меня за голову, несмотря на моё очевидное сопротивление. Я планирую развернуться и ударить так, чтобы этот козёл оставил меня в покое. Но в это время чувствую, как нас кто-то рассоединяет, а меня силой отталкивает в сторону.

Ещё не придя в себя, женской интуицией понимаю, кто это может быть. И сразу же в душе горько оплакиваю нашу несостоявшуюся нежную встречу после короткой, но такой нелёгкой разлуки. И вмиг приходит осознание, что он теперь мне больше никогда не поверит, и на моих глазах проступают горькие слёзы. И моё хрупкое счастье может окончательно разбиться из-за вот такого недоразумения, которое могло произойти только со мной.

Сквозь туман вижу, как дерутся двое мужчин, нанося друг другу сильные удары, которые зачем-то отсчитывает моё сердце. Через какое-то время меня обхватывает кто-то руками и начинает ощупывать плечи, голову и спину. С трудом узнаю в этом человеке Ханка и чувствую, как он тормошит меня:

— Вероника, Вероника! С тобой всё в порядке?

— Нет, — и я начинаю горько плакать.

Потом вырываюсь из его рук и пытаюсь закрыть Костю от Эльдара, прикрываю глаза, потому что ожидаю, что следующий удар придётся по мне, но с удивлением сбоку слышу голос Ивана Сергеевича:

— Всем немедленно успокоиться! Смирно, я сказал, — вдруг замолкает музыка, а вокруг со всех сторон становится слышен шёпот и вздохи. — Константин, я рад тебя видеть. Я вдвойне рад тебя видеть. И с большой радостью передаю в твои руки твою жену.

— Она ни в чём не виновата, — выскакивает Анна на середину круга, который образовался из любопытных людей, и кричит на ломанном русском, размахивая руками. — Мы ничего не сделали плохого.

Ханк, подойдя к какому-то столику, что-то говорит сидящим за ним, тут же поднимает стакан с мутной жидкостью и залпом выпивает. Ставит стакан, в который тут же снова наливается жидкость, и произносит:

— Думал, на этот раз обойдётся.

Иван Сергеевич и двое прибывших с ним мужчин потихоньку разгоняют толпу, вновь начинает звучать музыка, а присутствующие на этом празднике занимают свои места за столиками, а некоторые даже возвращаются на танцпол. Праздник начинает потихоньку отвоёвывать свои законные права.

Внезапно Иван Сергеевич оттаскивает меня к стене и приказывает оставаться тут, пока мне не скажут, что дальше делать. Я еле держусь на ногах, и меня колотит так, как будто все вирусы мира резонируют в моих клетках крови.

Вижу, как пришедшие с лесником мужчины еле удерживают моего мужа у противоположной от меня стены, а Анна пытается донести какую-то информацию своему мужу, но он, уже слегка пошатываясь, лишь поправляет ей волосы и печально смотрит на неё.

А дальше происходит всё, как в замедленной съёмке. Эльдар с отцом покидают амбар в сопровождении помощников Ивана Сергеевича, а он сам что-то взволнованно говорит моему мужу. И вот Костя, не сводя с меня глаз, идёт прямиком ко мне.

У меня подгибаются колени, но я не смею опустить свои глаза, зная, что это однозначно не примет мой муж. От макушки до кончиков пальцев на ногах меня охватывает такое волнение, что глядя на него, я понимаю, какая слабая и беззащитная у меня нервная система. Сердце сначала стучит, потом не стучит, затем трепыхается как испуганный зверёк, попавший в ловушку.

Он подходит, грудь его продолжает подниматься и опускаться, как будто ему ещё тяжело дышать от нагрузки. Замечаю отсутствие некоторых пуговиц на его груди и прислоняюсь плотно к стене от нехорошего головокружения. Он ставит свои руки на стену на уровне моих плеч и нагибается ко мне. Вижу блеск его глаз и странный, не к месту внимательный, взгляд, но не могу даже представить, о чём он сейчас думает.

— Если бы я носил ремень, то никто сейчас не помешал бы мне его достать из моих штанов и отхлестать тебя так, чтобы на твоей попе тебе не сиделось целый месяц.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я нервно сглатываю ком в горле. И теперь к трепеханию моего сердца присоединяются почему-то лихорадочные бабочки внизу живота. А он медленно улыбается одними уголками губ, а затем распоряжается тоном правителя, которого никак нельзя ослушаться:

— За мной!

Не успеваю я отлипнуть от стены, как он хватает меня за руку и ведёт к выходу. Проходя мимо Ханка и Анны, замечаю, как Костя с усмешкой подмигивает другу, а Анна в это время ставит руки на талию и преграждает нам дорогу:

— Мы должны ещё отыскать наших птичек.

Я с ужасом поднимаю голову, чтобы посмотреть на Костю, как он отреагирует на её поведение, но Анну уже оттаскивает Ханк со словами:

— Хватит уже! Птички, млин! — и далее эмоционально сообщает ей что-то ещё на немецком языке.

Костя останавливается и с интересом поднимает бровь, мол, спрашивая, кого-то ещё надо отыскать и проучить. А Ханк поддерживает его:

— Как звали-то его, спросила?

— Я не знаю. Младший — точно Эльдар.

Я ёжусь под острым взглядом мужа.

— Младший, старший. Ты что, ещё и их идентификацию проводила? — Ханк опять опрокидывает рюмку и с горечью задаёт поток новых вопросов. — Где была твоя голова? Где был твой ум?

Откуда-то снова появляется Иван Сергеевич и его товарищи, которым он знаком показывает помочь Ханку и Анне, а нас выпроваживает на улицу. Сам садится в машину и, держа дверку открытой, сообщает, что ждёт в своём доме, куда можно ехать прямо сейчас.

— Обо всех гостях позаботятся, не волнуйся, Константин. Тебе надо побыть с женой. Мне кажется, вам есть, что сказать друг другу.

Я с облегчением вздыхаю, но тут же ловлю осуждающий взгляд мужа. Иван Сергеевич уезжает, а мне Костя показывает рукой в сторону своей машины. Молча открывает дверь и помогает взобраться на сидение. Мы выезжаем на лесную дорогу и останавливаемся. Он наклоняется ко мне, и моё сознание тут же забивается куда-то вглубь, но он всего лишь пристёгивает меня ремнём безопасности, при этом, что очень бросается в глаза, стараясь меня не коснуться.

Фары нашей машины в темноте пытаются осветить для нас путь, а я, глядя на него, понять, что меня ждёт сегодня. Снова поёживаюсь то ли от холода, то ли, в надежде, от предвкушения неизведанного, потому что краем глаза улавливаю, как он не упускает возможности окинуть взглядом мои колени и дрожащие руки.

В дороге, не проронив ни одного слова, мы, видимо, усиленно думаем каждый о своём и делаем соответствующие выводы, потому что напряжение в машине становится таким, что кажется, внезапно появись вновь на небе молния, в салоне вспыхнет пожар.

Заехав в ворота, Костя паркуется на место Ивана Сергеевича, который ждёт нас возле крыльца. Костя выходит, а я остаюсь сидеть в машине, боясь вновь увидеть многочисленные осуждающие взгляды.

В салоне становится очень душно. Я приоткрываю дверку, и до меня доносятся слова их разговора. Я узнаю, что Степанида уже уехала, а Иван Сергеевич ещё проконтролирует какие-то нужные точки и присоединится к жене в сторожке, куда завтра приедет кто-то из начальства.

Косте поручают следить за домом. И я снова начинаю восстанавливать дыхание, потому что теперь уже точно понимаю, что, по крайней мере, ночь мы проведём, как минимум, в одном доме.

Моим сладким мечтам не дают полноценно вырасти, потому что Костя грубо вытаскивает меня из машины и приказывает идти в дом. Уже у входной двери слышу весёлый голос Ивана Сергеевича с пожеланием мне спокойной ночи. Я гордо вздёргиваю нос и, не отвечая ему, захожу на веранду.

Размышляю пару минут и решаю, что я заслужила освежиться. Выйдя из душа спустя двадцать минут, вижу в окно веранды, как Костя машет рукой отъезжающей машине, а затем закрывает ворота. Я бегом поднимаюсь по лестнице в свою комнату. Закрыв дверь, я стою и не знаю, что мне дальше делать.

За окном снова хлещет ливень, а водосточная труба отбивает свой, непонятный никому, ритм. Слышу, как внизу начинает шуметь вода в душе. Я спокойно снимаю полотенце. Надеваю бельё от Ольки, которое непременно состоит из топика и коротких шортиков, и неторопливо расчёсываю волосы.

От очередной вспышки молнии и раската грома ночник в комнате на секунду гаснет, а после этого начинает светить совсем тускло. И очертания комнаты становятся едва видны. Я стою у окна, вглядываясь в полную темноту, и пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь.

Все мои чувства как будто испарились, а моё тело подверглось анестезии. Я слышу неторопливые, но громкие шаги моего мужа. Ещё пару секунд и он найдёт комнату, в которой я невольно загостилась.

Дверь открылась, а я даже не вздрогнула. Он медленно подошёл и стал позади на небольшом расстоянии от меня. Я развернулась и внимательно посмотрела на него.

— Ты мне причинила много боли, — голос его звучал глухо, но в нотках его улавливалось еле заметное желание.

Я стояла, и, подняв голову, смотрела смело ему в лицо, красивее которого я не встречала в своей жизни.

— Так накажи меня, — прошептала, улыбнувшись, я.