Глава 11

В общем, собою я была вполне довольна.

Конечно же, мои требования возмещения ущерба импортными материалами – это верх наглости, но еще с той, прошлой жизни твердо знаю: если обнаглеть и просить много – дадут мало, если же поскромничать – вообще не дадут ничего.

С таким мыслями я спустилась в полуподвальное помещение машбюро – в лицо пахнуло запахом свежеразрезанной бумаги с нотками типографской краски на фоне аромата крепкого свежесваренного кофе. Принюхавшись, я пошла прямо на запах.

В машбюро было практически пусто, так что нужные бланки получилось забрать без волокиты: две дружелюбные женщины быстренько все оформили и упаковали, пока третья, явно с восточными корнями, варила им кофе в закопченной джезве. Вдыхая пьянящий аромат, я рассматривала, как ловко эта женщина поворачивает и погружает бронзовое днище в раскаленный крупный песок в небольшом тазике, установленном на самой обычной электрической плитке.

Плитка!

Она есть у меня. Точнее у Петрова. Когда я скоропостижно покинула коммуналку – сказала Петрову забрать. Надеюсь, Горшков не зажал, хотя он может.

Плитка мне нужна, и срочно. Во-первых, в после погрома "демонической женщины" в квартире хоть шаром покати, а кушать готовить как-то будет надо (когда еще Лев Юрьевич снизойдет снабдить меня газовой плитой. Ох, не верю я, что вот он прям все бросит и срочно побежит мне искать). Поэтому нужно какое-то время продержаться на том, что есть.

Во-вторых, – мыло. Как показала жизнь, покупать его задорого никто не хочет, зато как подарочек оно заходит неизбалованным советским женщинам разного возраста за милую душу. Старые запасы подходят к концу, а ведь еще с милейшей Алевтиной Никитичной я не рассчиталась, да и к Вероничке Рудольфовне можно бы заглянуть, обновить гардероб по возможности. И еще что-нибудь может подвернуться внезапно, а у меня стратегического запаса почти уже нет.

Кстати, о стратегическом запасе. Из прошлой жизни я помнила, что где-то совсем скоро начнется "сухой закон", вино-водочные изделия будут по талонам и станут основной народной валютой. Поэтому, нужно будет капитально запастись, потом очень пригодится.

Так, раздумывая над обеспечением будущей жизни, я дошла до переулка Механизаторов и остановилась перед бывшим лидочкиным домом. Идти было жуть как неохота, но надо. Да и письмо забрать Петрову обещала.

Набравшись духу, дернула ручку и вошла в коммуналку. Здесь, как и прежде, едкие запахи кухни и хлорки липко обволакивали наваленное в полумраке прихожей барахло. Порадовавшись, что больше моей ноги здесь не будет, я по привычке сначала заглянула на кухню. Там, к счастью, никого не было, во всяком случае – на данный момент, так как на грубякинской плите в огромном чугунном корыте подпрыгивало, кипело и булькало белье, насыщая окружающее пространство горячей сыростью с запахами хозяйственного мыла, хлорки и детских ссак.

Чуть не задохнувшись от вонючего пара, я постаралась побыстрее оттуда убраться и постучалась к Петрову. Дверь распахнулась моментально, как будто Петров меня ждал. При этом облик он имел донельзя взъерошенный. При виде меня брови его взметнулись вверх, а затем рот растянулся до ушей:

– О! Лидка! Салют! А я-то думаю, кто это ко мне так рано? – разулыбался Петров, пытаясь незаметно отбросить хлопушку для выбивания ковров в сторону.

– Привет, Федя! – ответила я. – Раз обещала зайти – зашла. Пустишь?

– Да, заходи, – слегка смутился Петров, – Только у меня не убрано. Не ждал гостей так рано, понимаешь ли.

Я еле удержалась, чтобы сохранить серьезное лицо.

Комната Петрова, кстати, была побольше, чем даже у Горшковых. Два узких, заклеенных до середины сильно пожелтевшими газетами окна выходили прямо на проспект. Люстры у Петрова не было, засиженная мухами лампочка сиротливо болталась высоко под потолком. Продавленный диван завален грудой несвежей мятой одежды и каким-то скомканным барахлом. Незаправленная панцирная кровать по форме была точно такая же, как у Горшковых. Зато шкаф старинный, "бабушкин", с бомбошками и херувимчиками в стиле псевдоампир. Стены, кстати, были обклеены выцветшими обоями в веселенький цветочек "анютины глазки". У стены стоял круглый стол, заставленный грудами пустых пыльных бутылок, над которым висел большой плакат с бегущей девушкой в красном купальнике и надписью: "Спорт – это здоровье и красота".

– Могу предложить чаю, – проявил гостеприимство Петров и, чуть замявшись, добавил, – только подождать надо немного, пока Зинка с кухни уберется. Ты ж не торопишься?

– Тороплюсь, Федя, – отмахнулась я. – Бежала мимо по рабочим делам, дай, думаю, хоть заскочу на секунду да письмо заберу.

– Сейчас, айн момент, – Петров с кряхтением полез куда-то за диван, покопавшись там немного, наконец, вытащил большой пожамканный конверт и с гордым видом протянул его мне. – Держи вот, Лидия. В целости и сохранности!

– Спасибо, Федя, – я глянула на адрес отправителя: ВООП, г. Москва.

Ну что ж, неплохо.

– Клопомор мой где? – напомнил Петров и мои уши запылали:

– Ой, – мне стало неловко, – Извини, Федь, совсем забыла. Замоталась просто очень. Понимаешь, столько всего произошло, ты даже не представляешь…

– Всё я представляю! – гордо выпятил грудь Петров, – ты сеструхе Горшка под зад ногой дала. Ох и орали они тут все! Веселуха такая была! Ко мне как раз мужики с энергомаша заглянули после смены в покер перекинуться, так сразу и ушли. Невозможно же так играть, не слышно ничего.

– Так что, Ольга сюда приехала? – удивилась я.

– Ага, – зевнул Петров, – живет теперь в комнате Риммы Марковны.

– Так еще ж не доказано, что она умерла, – еще больше удивилась я. – А если вернется?

– Ой, когда Горшковых это останавливало? – хмыкнул Петров и задумчиво почесал пузо через замызганную рваную майку. – Да не вернется она, я так думаю. И не удивлюсь, если соседи в курсе, куда она подевалась.

– Ну, ты уж не фантазируй, – отмахнулась я, – Они, конечно, мрази еще те, но убивать не будут. Банально кишка тонка.

– Да при чем тут убивать? – заржал Петров, – куда-нибудь могли ее так определить. С них станется. Особенно с Рудольфовны. Та еще штучка. Говорят, по молодости такое творила, что ой.

Я вздохнула, вспомнив Лидочкины злоключения. Кстати, а то, что я заняла ее место, может и потому, что Лидочку чем-то траванули? Надо бы разобраться. А вслух сказала:

– Так ты пылевыбивалкой от Ольги что ли отбиваешься?

– И не спрашивай, – скривился Петров, – за меня теперь, суки, принялись.

– В смысле? – аж обалдела я.

– Да по-всякому, – вздохнул Петров. – Достали уже так, что я и на кухню не выхожу почти. А теперь Зинкиных мелких пацанов научили, так те стучатся в двери и убегают. И так почти весь день. Я и хочу поймать и отлупить, чтобы неповадно было.

Я покачала головой. Мда, дела.

– Когда ты ушла, совсем плохо стало, – понурил голову Петров, – то они Римму Марковну изводили, а теперь за меня взялись. Решили и мою комнату захватить.

– Да как же можно захватить? – не понимала я.

– Обычное дело, – фыркнул Петров, – у Грубякиных детей много, они все в одной комнате живут, если соседняя комната освободится, и они ее займут, то хрен их уже выселишь оттуда. Да и не будут наверху из-за этого разбираться. Иначе им же придется новую квартиру Грубякиным давать. Проще отмахнуться. Вот те и пользуются. А Рудольфовна свой бубновый интерес блюдет, корова старая.

Я слушала и тихо выпадала в осадок. Вот где у людей совесть?

– А пожаловаться на них если? – предложила я.

– Кому ты пожалуешься? – пожал плечами Петров. – Грубякин – передовик производства, многодетный отец, Горшков – учитель пения, кандидат в члены Партии. А я – всего лишь простой мыслитель из народа. Кому из нас больше поверят?

– Да уж, – согласилась я.

Мы еще немного поболтали ни о чем, мне надо было бежать. Взгляд зацепился за батарею бутылок:

– А зачем бутылки собрал?

– Это – стратегический ресурс, – торжественно заявил Петров, – нет денег, сдал пару бутылок – и вот на чекушку и наскребаю.

– Ох, Федя, взял бы ты себя в руки, – мягко пожурила я, – а то действительно подвинут тебя отсюда Горшковы-Грубякины, ходишь вон как оборванец.

– Нет на свете прекрасней одёжи, чем бронза мускулов и свежесть кожи! – важно заявил Петров, и мы распрощались.

Мне повезло: ни Клавдия Брониславовна, ни Элеонора Рудольфовна мне не встретились.

Из-за этих новостей плитку, кстати, я попросить забыла.

Пока я шныряла туда-сюда по рабочим и заодно своим личным делам, в конторе депо "Монорельс" грянули изменения. Они были, на первый взгляд, не столь уж и существенными, однако же именно они повлияли на мою дальнейшую карьеру и, следовательно, на судьбу в этом мире.

Итак, вернувшись, я обнаружила возле щучьего кабинета столпотворение: все пялились на вывешенные на стенде отпечатанные листы и что-то бурно обсуждали. Заинтересовавшись, я тоже подошла и изучила списки: оказалось, наша незабвенная Щука, которой подчинялось три отдела – кадрово-правовой отдел, канцелярия и отдел делопроизводства и архива, так вот, после пожара, затронувшего несколько вверенных ей помещений (в том числе и мой чуланчик), и последующего их ремонта, включила активность и переформатировала кто где будет теперь сидеть. В результате я лишилась отдельного кабинета: на моем месте теперь будет сидеть Гиржева (та наглая шатенка с лошадиным лицом, что цеплялась ко мне за стенгазету), а меня благополучно сплавили в огромный проходной кабинет, где уже и так сидели шесть теток, разной степени склочности.

Тетки пополнение в моем лице встретили кисло, более того, местечко мне, на правах новичка, выделили "элитное": у шкафа, который отгораживал закуток, где все они регулярно гоняли чаи. Сидеть же мне предстояло лицом к стене без окна, спиной к входным дверям, и все, кто туда-сюда ходил, могли прекрасно видеть, чем я занимаюсь. Полагаю, в этом тоже был позиционный расчет Щуки.

Расстроенные Егоров и Мунтяну поперетаскивали мои папки и коробки в новый кабинет, заработав множество косых взглядов от теток, в том числе и в мою сторону.

– Ты это, Лида, – вдруг тихо сказал Мунтяну (я аж удивилась). – В общем, если будет совсем жопа – то заходи.

Егоров ничего не сказал, но по его сочувствующему взгляду я поняла, что эпопея с Горшковыми и квартирой – это еще так, цветочки.

Настроение стремительно рухнуло вниз.

Под бумаги мне был выделен большой шкаф-стеллаж, и я принялась аккуратно расставлять дела по категориям, сверяя их с ранее составленным мной каталогом. Папок было много, после пожара второпях все они были вытащены как попало, поэтому сейчас мне предстояла адская работа, расставить так, чтобы потом можно было быстро найти и ничего при этом не перепутать.

Тетки при этом искоса наблюдали. Они были разные, но чем-то неуловимо похожи, не пойму чем. Для того, чтобы не запутаться я когда-то, еще в первые дни после попадания, изучила стенд возле бухгалтерии, поэтому примерно понимала, где кто.

Итак,

Лактюшкина Феодосия Васильевна, – полная женщина, предпенсионного возраста, с тяжелым характером, занималась основным делопроизводством;

Базелюк Мария Лукинична, – невысокая, крепко сбитая, примерно пятидесяти с хвостиком лет, вела журналы учета по техническому обучению и повышению квалификации работников;

Жердий Галина Митрофановна, – крупная, ехидная, хохотливая, очень подвижная и шустрая, была помощницей Лактюшкиной, вела учет медосмотров, больничных, а заодно у нее можно было измерить давление и тому подобное;

Максимова Евдокия Андреевна, – высокая сутулая старая дева, вела статистику и оперативный учет;

Фуфлыгина Клавдия Тимофеевна, – среднего телосложения, но с глазами навыкате, тоже помогала что-то там Лактюшкиной, а также готовила дела для сдачи в архив;

Репетун Татьяна Петровна, – яростно молодящаяся женщина, чванливая, в депо все были в курсе, что она – директорская любовница в отставке. При этом она знала, что все знают, что отнюдь не добавляло ей толерантности и любви к людям. Чем конкретно она занималась, было непонятно.

И вот все вышеперечисленные дамы рассматривали меня и мои действия с видом патологоанатома перед особо отвратительным и странным трупом.

Покряхтывая, я принялась доставать из глубокого ящика кипу папок, стараясь захватить их все и не рассыпать при этом. Папки, сука, были тяжеленные, словно гири, а мне предстояло разгрузить еще не один такой вот ящик. Удерживая всю эту кучу, я неудачно разогнулась и зацепила локтем спинку стула. Стул с грохотом упал на пол.

– Да уж, поработать сегодня нам явно не дадут, – прижав руки к вискам, заметила Лактюшкина, вопросительно взглянув на остальных.

Сначала все промолчали, но потом коллективное бессознательное победило и дамы наперебой включились:

– Ну, знаете ли, Феодосия Васильевна, – капризным голосом заметила Репетун, нервно постукивая карандашиком по столешнице, – вы здесь сами виноваты. Вы почему не поставили условие Капитолине Сидоровне, чтобы она, если подсаживает, то хотя бы нормальных сотрудников? Ту же Иванову, на пример, вполне можно было к нам взять. Она-то даже очень компетентна и тактична.

– Да тоже шило в заднице, – хохотнула Жердий, – Любка говорила, что у них все так радовались, когда ее пересадили…

Базелюк тоже засмеялась.

– Татьяна Петровна! – не смогла промолчать Лактюшкина, перебивая остальных, – вы же прекрасно знаете, кто принимает все такие решения. Капитолина подсунула список, Бабанин подмахнул, а терпеть это безобразие и выслушивать ваши претензии должна я теперь!

– Вечно нам весь сброд сбагривают, – поддакнула Фуфлыгина, глядя в потолок, и вздохнула.

Я продолжала молча по-стахановски трудиться, следом за кучкой пристроила еще три папки, но одна все-таки упала. И, конечно же, совсем не бесшумно.

– Я скоро здесь с ума сойду! – воскликнула Репетун. – Не отдел, а зоопарк какой-то!

– Да сколько можно! – возмутилась Фуфлыгина, – вы мешаете нам работать, товарищ Горшкова.

– Извините, коллеги, – пожала плечами я, – расставить бесшумно такое количество документов невозможно. Мне нужно закончить. Потерпите пожалуйста, я постараюсь побыстрее.

– А мою работу кто побыстрее сделает?! – фыркнула Репетун и швырнула карандаш на стол. – Мне нужно сосредоточиться, а ваши эти пляски с бубном, меня с мысли сбивают!

– Да уж, нынче молодежь какая пошла, – включилась Базелюк, – ты ей слово, она тебе десять. Раньше за подобное отношение такого работника начальник сразу выгнал бы.

– Или муж… – хохотнула Жердий.

Послышались понимающие смешки и переглядывания.

– А что вам мой муж? – спросила я, отставляя папку и резко поворачиваясь к Жердий.

– А я не с вами вообще-то разговариваю, – отрезала Жердий, не глядя на меня. – Вас в школе не научили, что перебивать старших нехорошо?

– Работайте, Лидия Степановна, не отвлекайтесь, – процедила Лактюшкина. – и не нужно тут разборки устраивать. Во всяком случае, мы вам работать не мешаем.

Дамы продолжили общение, а я продолжила работу. В общем, передать тот спектр эмоций и ощущений, который меня накрыл – сложно.

И выбесила меня Щука своим поступком окончательно.

Примерно через часа полтора я, наконец-то, преодолела все коробки. И дела, папки и папочки выстроились на полках ровнехонькими правильными рядами. Устало вздохнув, я решила разложить все на столе и сходить в столовку, выпить хоть томатного соку с солью, а то руки аж дрожат от перенапряжения.

Но лишь только я уселась за стол и притянула к себе стопку документов, как за спиной раздался возмущенный возглас:

– Лидия Степановна!

Я обернулась. На меня выкатила и так выпуклые глаза Фуфлыгина:

– А убирать за вами кто будет?

Я посмотрела на пол: старые коробки, в которых перетаскивали мои бумаги, я сложила один-в-один, матрёшкой, на полу вроде тоже особо грязи не было, ну натоптали немножко мужики, когда носили, но у нас в депо везде так. Производство ведь.

– Что не так? – спросила я.

– У нас здесь люди, вообще-то работают, а не свиньи, – обронила Репетун, аккуратно припудривая лицо из перламутровой пудреницы.

– Ужас, – вздохнула Жердий.

– Через полтора часа рабочий день заканчивается, – сказала я, – придет уборщица и помоет пол.

– Нет, это невозможно! Вы посмотрите, что творится! – вскричала Лактюшкина, подскочила, схватила веник (спрятанный, между прочим, под одним из шкафов), и начала судорожно, шумно мести пол, больше поднимая пыль, чем сметая ее.

– Феодосия Васильевна! – кинулась к ней Жердий, – Бросьте, не надо! У вас больное сердце, вам нельзя так перенапрягаться!

Я равнодушно посмотрела на все это, развернулась и пошла в столовку пить сок.

Оставшееся время я провела во внутреннем дворе, размышляя о том, как я могла так вляпаться и что теперь с этим делать. Однозначно это осиное гнездо не победить и не перевоспитать. У них образ мышления такой вот. Но и терпеть поминутный коллективный буллинг – увольте.

Значит, нужно отвоевать отдельный кабинет обратно. Но мне, простой служащей никто его не даст. Лидочка сидела одна, так как вторая сотрудница ушла в декрет. А теперь, после пожара, тем более. Чтобы иметь отдельный кабинет нужно быть как минимум руководителем большого отдела, причем вон в бухгалтерии главбух сидит вместе со всеми, в плановом – тоже. Отдельный кабинет есть у Щуки, у Корнеева и ему подобных. Даже Фомин сидит со всеми. Само собой отдельный кабинет у Бабанина и его замов. Хотя вон у Ивана Аркадьевича хоть и отдельный кабинет, но в полуподвальчике. Гиржевой дали отдельный кабинет, но не пойму с какой стати. Может, она сейчас вместо Репетун?

Выходит, что, если я не хочу сидеть с этой бабской сворой, мне нужно занять кабинет Щуки. А для того, чтобы занять кабинет Щуки, нужно подвинуть Щуку и стать на ее место.

Погрустив от того, что путь к отдельному кабинету неблизок и тернист, я сходила в цеха договорилась с нашими уборщицами цехов, что они в субботу придут ко мне на квартиру и обдерут стены и потолки, а потом зашпаклюют все за небольшую денежку.

Дождавшись заветного гудка, я поехала в профилакторий слушать лекцию о цинге.

Что человеку нужно для полного счастья? Правильно – здоровье. Все остальное – вторично. В общем и я так думала примерно до тех пор, пока не попала в профилакторий имени Орджоникидзе.

Все началось с первой процедуры. Мне приписали какую-то физиотерапию: ложишься на кушетку и тебе на шею и спину кладут такие подушечки, по которым бежит легенькая струйка тока. Ну, вроде, ничего особенного – лежишь себе положенное время, а ток идет. Потом тебя выключают, и ты уходишь. И на этом все. Но это я так думала. Примерно до того, момента, как моя карточка не попала в руки Симы Васильевны. И началось: ванны, грязь, душ, массаж, лечебная физкультура, кислородные коктейли и прочая лабуда. Мне даже клизмы пытались впарить, право я словосочетание "ректальная ирригация" еще с той жизни помню и не повелась.

Можете себе представить – приходишь с работы, выжатая как лимон, а тут тебе – и та процедура, и эта. И лекции еще для полного счастья!

О ваннах – отдельная песня. В моей прошлой жизни я пару раз с семьей была в санаториях, но там больше лечились Пашка, мой муж и младший сын Вовка. И мы с Маришкой (это моя старшая) больше по косметологам и спа ходили. Но ванны я принимала и тогда. И знаю, что это и как. И вот я наивно думала, что сейчас опять такое же будет. Но нет. Ванна в профилактории была огромная, какая-то чугунная, проржавевшая внизу, внутри вся шершавая, с налетом типа извести или чего-то такого. В нее набиралась горячая темно-рыжая вода с запахом тухлых яиц. И в этой воде предстояло лежать. Ручек, чтобы ухватиться – не было, под ноги лесенки – не было. В общем, первый раз, пока я еще не знала, я чуть не утонула. Потом, правда, приноровилась и цеплялась за стенки, как обезьяна.

Кстати, о лекциях. В общем, мои прогулы не остались незамеченными, и я была приглашена на беседу к Симе Васильевне. Точнее я мирно лежала на кушетке, укутанная в горячие грязевые комки, а сверху еще и шерстяное одеяло. Сима Васильевна сама ко мне подошла (право же я никуда не то, что убежать не могла, но даже и пошевелиться), подловила меня, в общем.

Оглядев внимательно меня, изображающую кокон шелкопряда, Сима Васильевна заявила не терпящим возражения тоном:

– Вот что, деточка, вы прогуляли уже три лекции подряд. Это просто неприлично! Наши специалисты готовятся, доносят информацию в массы отдыхающих, а вы игнорируете злостно. Нужно что-то с этим решать. Как вы считаете?

Я считала, что решать ничего не нужно, но Сима Васильевна не позволила мне так ответить (точнее никак не позволила):

– Я вижу здесь единственный выход, – сухенькое морщинистое лицо ее умиротворенно разгладилось, и у меня упало сердце:

– Мы подготовим письмо вашему руководству, чтобы они не загружали вас так сильно на время пребывания в профилактории. И тогда у вас появится время на посещение столь необходимых для общей профилактической эрудиции лекций. – Сима Васильевна с надеждой глянула на меня, мол, хорошо же я такая молодец придумала, правда же?

Я так категорически не считала, но выразить протест опять не успела – Сима Васильевна продолжила:

– Более того, я готова лично поехать на прием к товарищу Бабанину и обсудить условия труда работников. Завтра же с утра и поеду. А чтобы не терять время, давайте мы вам еще две процедурки назначим. Сима Васильевна схватила мою санаторную книжечку и начала ее листать:

– Так-так-так, душ Шарко у вас уже есть, жаль. Очень жаль. Тогда добавим вам еще душ Виши. Очень помогает для кровообращения и сосудов.

Я не хотела ни душ Шарко, ни тем более какой-то неизвестный душ Виши (и название такое подозрительное). Прошлый раз меня заставили раздеться и полчаса поливали под мощным напором из шланга. Меня чуть не смыло в стенку. Из плюсов – жопка Лидочки чуть подтянулась, да и бока уже не свисали столь свинообразно. Из минусов – неприятно и плюс – нет времени на все это. В общем, в восторг от идеи Симы Васильевны я не пришла, а она между тем продолжила:

– И ингаляции. Да, безусловно, вам необходимы ингаляции. Лена, запиши иммуномодулирующие ингаляции. А может, все-таки ректальные ирригации тоже? – с надеждой спросила Сима Васильевна, я забилась раненой птицей в путах из грязевых компрессов и одеял, но тщетно. И тут я поняла, что чувствовал бедняжка Буратино, когда попал в лапы Мальвины.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Сима Васильевна, и уже собралась уходить, но тут я отмерла и смогла ответить:

– Сима Васильевна! Не надо письмо на работу. У меня кроме рабочих неприятностей, я имею в виду пожар в конторе, еще и дома ужас что произошло. – Я в двух словах поведала о том, как квартирантка разрушила мою квартиру. Сима Васильевна выслушала, посочувствовала, но профессиональный огонек в глазах не исчез. И тогда я пошла с последнего козыря:

– Сима Васильевна, давайте исправим ситуацию другим образом. Давайте я прочитаю лекцию отдыхающим?

– Хм… интересно, интересно, – удивилась Сима Васильевна. – Вы можете делать доклады? И на какую же тему, позвольте спросить?

– Да, я умею и люблю делать доклады, – нескромно ответила я. – Можете у Ивана Аркадьевича спросить, я пару дней назад выступала на открытом заседании перед комиссией из Москвы. Меня хвалили даже. А тема моего доклада будет очень актуальная – ЗОЖ. То есть здоровый образ жизни советского труженика.

– Хм, любопытно, – кивнула Сима Васильевна и, ободренная успехом, я продолжила. – Я не просто расскажу, как вести здоровый образ жизни, я расскажу, чем здоровый образ жизни советских людей отличается от нездоровых привычек капиталистов. Обещаю, всем понравится.

– Но милочка, – нахмурилась Сима Васильевна, – чтобы делать подобные заявления и доклады, нужно иметь необходимую квалификацию, как минимум. У вас же, насколько мне известно, только училище в анамнезе.

– Я являюсь членом ВООП! – категорически произнесла я. – Могу показать удостоверение. Так что все законно.

– Отлично! – всплеснула руками Сима Васильевна. – Покажите Леночке удостоверение ВООпа и можете готовиться к лекции. Когда вы сможете? Вы же у нас до конца недели, боюсь, вряд ли вы успеете.

– Сима Васильевна, – улыбнулась я, радуясь не столько тому, что проблема с письмом руководству снята, сколько тому, что Лена принялась избавлять меня от одеяльно-грязевых пут и я вышла на свободу. – давайте на завтра? Просто сегодня уже лекция закончилась. Материалы у меня есть, я готова поделиться своими знаниями с товарищами.

– А посмотреть материалы можно? – неловко спросила Сима Васильевна.

– К сожалению, вся информация у меня в голове, – ответила я. – Но вы приходите на лекцию и сами все послушайте. Если что-то не так – вы всегда можете прервать меня. Но вдруг вам понравится. И может быть, это будет начало новой традиции – чтобы отдыхающие рабочие тоже читали лекции товарищам. Владимир Ильич Ленин говорил, что и кухарка может управлять страной. Так неужели же советский рабочий хуже кухарки?

Сима Васильевна ушла от меня просветленная и задумчивая. А я порадовалась, что про душ Виши сказать Лене она забыла.

Когда я вышла из грязелечебного отделения и дошла до кабинета с кислородными коктейлями, там сидел грустный человек – дядя Вася, вроде он у нас в локомотивном цехе работал наладчиком, но точно не помню. Я поздоровалась.

– Вот, – с тяжким вздохом сказал дядя Вася, – Ленка совсем меня замучила. Пока вену нашла, три раза колола, и все мимо.

В подтверждение он показал темно-синий сгиб тыльной стороны локтя.

– А что у вас произошло, что вас так кололи? – участливо спросила я, давая возможность человеку выговориться о наболевшем.

– Да ничего не произошло, – пожал плечами дядя Вася. – Я здоров как бык. Но префиктические капельницы какие-то.

– Может профилактические? – уточнила я.

– Может и так, – согласился дядя Вася. – Тебе, кстати, тоже с завтрашнего дня назначено. Я сам слышал, как Сима Васильевна Ленке сказала.

Мамочки! В общем, пора отсюда валить.

Я уже укладывалась в кровать, когда в дверь тихо постучали.

Набросив больничный халат, я открыла дверь. На пороге стояла Лена. У меня сердце забилось со скоростью отбойного молотка – неужто на ночь делать укол будет? Мало ли что Сима Васильевна еще придумала для профилактики. Но нет, Лена протянула мне небольшой листочек:

– Вы были на работе, а почтальонша принесла, я вместо вас расписалась. Вот, возьмите.

На ладонь мне упала телеграмма. Я вчиталась в криво наклеенные слова, всего пару слов, но меня аж ток прошиб, как на физиотерапии:

"Ждем субботу садить картошку тчк мама".

Ой, мамочки! О том, что Лидочка не сирота я как-то совсем позабыла. И теперь передо мной встало сразу несколько проблем:

– где именно живут родители Лидочки?

– как их зовут?

– как перед ними не спалиться?

– как правильно садить картошку?

– где взять время? (на субботу я запланировала делать капитально ремонт в квартире).

– можно ли проигнорировать телеграмму и не ехать в деревню?

Вот это да!