Глава 16

Вечерняя улица густо и одуряюще благоухала цветами. Трава на газонах перла вверх так яростно, что ее не успевали подрезать. Газон между Домом пионеров и райкомом партии по площади, на мой взгляд, равнялся примерно Люксембургу, а по консистенции напоминал августовское звездное небо где-то над аравийской пустыней, с одним только отличием, что вместо льдистой чернильности макрокосма здесь была мягкая изумрудная зелень, а вместо звезд – похожие на цыплят одуванчики.

Город потихоньку начинал готовиться к праздникам, и над проспектом уже растянули огромный транспарант:

Труд в СССР – есть дело чести, славы, доблести и геройства!

"Ага, а еще труд создал из обезьяны человека", – утомленно отреагировала я. – "Если принять данный тезис за аксиому, то мы с Аллочкой и Алевтиной Никитичной теперь, как минимум – боги: остаток дня и еще кусок вечера отпахали прям ударно так, по-стахановски".

Я невесело брела домой, плечи и спина жутко болели, пудовые руки-ноги отваливались, а голова разрывалась. Зато в копилку дела чести, совести и геройства я могла бы удовлетворенно добавить, что мы рассортировали всё "по полочкам" и подготовились на завтра. Если же откинуть физическую усталость, то поводов для плохого настроения не было. Но все равно внутри меня словно грыз какой-то червячок.

Я прокрутила все события сегодняшнего дня и, наконец, опять вспомнила один странный эпизод: я шла по коридору и услышала аллочкин крик, когда я вбежала в кабинет – Аллочка моментально заткнулась. На вопрос, что случилось, она ответила, что, пока не было Алевтины Никитичны, она хотела вытереть пыль на одном из тюков с документами и на нее упал огромный паук.

Ну, это я прекрасно понимаю. Сама боюсь всевозможных тараканов, пиявок и прочих крокозябриков со страшной силой. Так что объяснение можно было бы принять. Если бы не одно "но". Аллочка объяснила все логично и даже местами взволнованно, но при этом в глаза не смотрела и при абсолютной бледности лица щеки и уши у нее пошли красными пятнами. А еще я заметила у нее в кармане очертания как попало сложенного листка. Хотя, может, я ошибаюсь и листок этот смятый она с собой носит постоянно, а кричала действительно из-за паука?

Размышляя таким образом, я добрела до своего двора.

У моего подъезда три первоклашки играли "в резиночку". Две держали, а третья, самая тоненькая, с конопушками и большими бантами – прыгала. Высоту резинки они уже подняли на уровень "по пояс", но малявка все равно как-то умудрялась прыгать. Ее смешные косички весело подпрыгивали в такт, и я даже остановилась полюбоваться мастерством малолетней попрыгуньи, сама в детстве никогда выше, чем "до попы" пройти не могла, а она легко прошла. Причем остальные мелкие подняли крик, что "был заступ" и заставили ее перепрыгивать заново. И опять она с легкостью все прошла.

Я восторженно, с умилением, наблюдала, когда меня окликнули по имени.

Я оглянулась – соседка баба Варя сидела на своем "дежурном" месте – на лавочке у подъезда.

– Добрый вечер, – устало поздоровалась я и приветливо улыбнулась.

– Добрый, добрый, – закивала баба Варя, не поддержав мою улыбку, и сходу выдала. – Вот ты на работе всё сидишь, Лида, а к тебе тут приезжали.

– Племянник двоюродной тети мужа сестры из деревни? – не смогла не съёрничать я (усталость таки брала свое).

– Да нет же! – укоризненно покачала головой старушка и всплеснула руками, – опиюс приезжал.

– В смысле опиюс? – удивилась я и чуть не выронила сетку с продуктами, – он же знает, что Ольга отсюда выехала.

– Да нет, к тебе он приезжал, – неодобрительно посмотрела на меня баба Варя, мол, смотри, девка, допрыгаешься.

Мда уж…

Надо было, наверное, таки сходить к нему. А то теперь все соседи чёрте в чем меня подозревать будут.

И что ему так прям срочно от меня надо?

Квартира, как обычно, встретила меня уютным покоем.

Я включила моментально загудевшую колонку (от Зинаиды Валерьяновны, видимо, осталась, в нашем доме горячей воды не было, но я точно не знала – это потому, что ее отключили на летний сезон или вообще, не было. В коммуналке на Механизаторов, на кухне, был старый титан, который топили дровами или углем).

Пока вода грелась – решила разобрать продукты и по-быстрому сделать ужин.

Яйца я поставила вариться – возьму завтра с собой, раз буду там жить, то ужинать чем-то же все равно надо. Докторская колбаса и плавленый сырок отправились в холодильник – это на завтрак, остатки тоже прихвачу на работу. Я добавила на разогретую сковородку немного масла и выложила две купленные по дороге в кулинарии котлеты. В отличие от бывшего лидочкиного супруга, я люблю котлеты просто так, с хлебом. Поэтому гарнир решила не делать. А еще у меня в холодильнике оставался вчерашний винегрет, очень вкусный, между прочим. Как раз на ужин хватит. В общем, шикарное у меня сегодня меню.

Когда котлеты достаточно подогрелись, я выложила их красиво на тарелку и приступила к еде.

Я вяло жевала кусок котлеты, и она мне была никакая. Видимо, в кулинарии сегодня плохая смена, что ли. В общем, доесть я так и не смогла и выбросила в мусорное ведро. Но поужинать все равно надо – поэтому я достала из холодильника отложенную на завтрак докторскую колбасу. В СССР в это время колбаса была еще настоящая, очень вкусная, сочная, из натурального мяса. Я отрезала большой кусок и впилась зубами. И опять она мне показалась "никакой", безвкусной. Винегрет тоже "не зашел" и отправился в мусорное ведро.

Да что же такое со мной происходит?! Только заболеть не хватало!

Я сунула подмышку градусник и поставила чайник на газ.

Когда глянула на градусник – температуры не было. Тогда что это?

"Все страньше и страньше", как говорил один небезызвестный персонаж.

Есть все равно хотелось, но что-нибудь эдакое. В общем, порыскав "по сусекам", в результате я сделала себе такой вот бутерброд: намазала кусок хлеба остатками масла, на котором жарила котлеты и сверху густо посыпала найденной среди приправ югославской "вегетой". Этот бутер я схарчила с таким удовольствием, смакуя каждый кусочек, что аж сама удивилась. Но мне было так вкусно, что сделала еще один такой же и тоже сожрала его враз.

Покончив с ужином, решила вынести мусор. Вечером, конечно, выносить мусор – плохая примета, но за ночь выброшенные котлеты и винегрет испортятся и завоняют мне всю квартиру. Поэтому схватила ведро с мусором и отправилась к контейнерам.

Раньше к нам во двор приезжала мусорная машина и все соседи к этому времени старались быть дома, чтобы вынести мусор вовремя. Но со временем, многие, особенно, кто на работе, могли не успевать. И Иван Тимофеевич добился, чтобы у нас был свой мусорный контейнер.

Я уже отходила от контейнера, как между деревьев мелькнул силуэт. От неожиданности я чуть не подпрыгнула, но тут из-за кустов ко мне подскочила Лёля, торопливо меня обнюхала и, пару раз дружелюбно вильнув куцым каракулевым хвостиком, ринулась обратно в кусты.

– Лидия, добрый вечер, или скорее доброй ночи, – глубоким, красиво поставленным голосом сказала лёлина хозяйка из темноты, – не спится?

– Да вот, мусор выбрасывала, – ответила я, – завтра на работу очень рано, боюсь, вдруг просплю и не успею.

– Это правильно, – согласилась Нора Георгиевна, – хотя вот многие верят, что дурная примета.

– Да кто ж его знает, – проговорила я, – может и есть в этом рациональное зерно. Но гигиена дороже.

– Да, жарковато нынче становится, даже по вечерам, – согласилась Нора Георгиевна, – мусор лучше выносить сразу…

– Угу, – подтвердила я.

Разговор иссяк. Помолчали.

– Надо бы вам, Лидия, как-нибудь ко мне в гости зайти, – вдруг заявила Нора Георгиевна, – попьем чаю, у меня замечательная библиотека поэтов серебряного века. Полное собрание сочинений!

– Спасибо, Нора Георгиевна, с радостью, – искренне поблагодарила я, – вот только в последнее время работы много навалилось, сейчас с делами расквитаюсь и можно будет регулярно наносить друг другу визиты вежливости.

– Да, давайте без чинов, будем дружить по-соседски, – поддержала меня Нора Георгиевна.

На том и расстались, чрезвычайно довольные друг другом.

На работу я прискакала к семи. С собой тащила большую сумку с вещами: смена балья на пару дней, экспроприированный у Горшкова спортивный костюм, пару свежих рубашек, полотенце, мыльно-рыльные вещички и прочее. Я даже комнатные тапочки прихватила, справедливо полагая, что даже в импортных кроссовках ноги за день отвалятся.

Первую часть дня мы продолжили гнать бумажный конвейер, с той лишь разницей, что теперь уже занимались восстановлением недостающих документов.

Ну что тут можно сказать: работа в этом плане в депо "Монорельс" (да простит меня товарищ Бабанин Д.Д.) была поставлена из рук вон плохо. А точнее – отвратительно. Руководство считало, что нужно дать результат (с перевыполнением плана) в виде трамваев и прочих машин, а вот всякая документация – это исключительно проявления бюрократизма. Ну, вот и досчиталось, так что теперь под Иваном Аркадьевичем закачалось кресло (думаю, что не только под ним).

Ну, ничего – вытянем.

Чтобы работалось более эффективно обязанности сегодня распределили так: я – фильтрую содержание документов и решаю, что и как надо восстановить, Алевтина Никитична, у которой неожиданно оказался красивый почерк, записывает под мою диктовку списки, с которыми Аллочка бегает к Ивану Аркадьевичу и уже тот звонит куда надо и решает, где и что достать. Внешним курьером у нас стал Альберт.

Некоторые бумаги мы восстанавливали сами, как те же протоколы и выписки из протоколов, для этого я выпросила у Ивана Аркадьевича печатную машинку и теперь у нас появилась абсолютно новая механическая прелесть, на которой печатать было сплошное удовольствие, а буква "э" выбивалась легко, одним мизинчиком. Кроме того, мне выдали калькулятор (!). Оказывается, здесь они у многих были. Это Лидочке Щука "забыла" выделить. А я, как только попала сюда, вообще ничего не понимала и не представляла, где это все можно взять.

И, кстати, о Щуке. Мое отсутствие в кабинете Лактюшкиной, само собой, не осталось незамеченным (думаю, незабвенная Феодосия Васильевна сразу и настучала на меня Щуке). И если первый день мои бабы не смогли понять, куда я делась и решили, что я прогуливаю, то уже на следующий день народная молва разнесла, что мы с Аллочкой закрылись и что-то делаем в отдельном кабинете, который, как оказалось, ранее принадлежал одному из заместителей самого Бабанина Д.Д. (!).

В связи с этим обстоятельством к нам в кабинет попытались ломиться любопытные и страждущие в разной степени заинтересованности, но были жестко обломаны Алевтиной Никитичной в буквальном смысле этого слова (особенно мне понравилась, как она с веником наперевес "дружелюбно" встретила Базелюк, которая заглянула якобы с целью узнать, не видела ли я ключ с синим брелком на столе). И чем больше все ломились, тем больше их гоняла наша строгая Алевтина Никитична. Что, соответственно, только подогревало степень интереса у трудового народа. И так по кругу.

Здесь следует отметить, что я, еще по старой корпоративной привычке руководствовалась следующим принципом: каждый час-полтора – пятиминутный перекур. Нет, среди нашей группы не курил никто, но людям нужно давать небольшую передышку, возможность "разогнуть спину": попить воды, сходить в туалет, посидеть на стуле, перекинуться шуткой и т. д. Это сплачивает коллектив и помогает относиться к подобным авралам чуть легче.

И вот, в один из таких "пятиминутных перекуров", когда я вышла из туалета и возвращалась обратно в кабинет, я была перехвачена Щукой:

– Горшкова! – заорала добрейшая Капитолина Сидоровна, потрясая кулаками так, что стеклянные чешские бусы весело запрыгали на ее груди.

Пришлось остановиться. Обойти ее не представлялось возможности, сзади был женский туалет, по бокам – стены, впереди – Щука. Я оказалась в западне.

– Горшкова! – повторила Щука (видимо решила, что за один раз я не пойму).

– Здравствуйте, Капитолина Сидоровна, – вежливо поздоровалась я, как и положено каждому сотруднику.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! – сверкнула оскалом Щука. – Ты почему штатное не сделала? А?! Я тебе что сказала?! Сделать штатное! А ты?!

Ответить я не успела (да и не особо необходим был мой ответ. Человеку просто нужно выговориться).

– И где ты шляешься? Почему тебя второй день на рабочем месте нет? – продолжала надрываться Щука, – раз меня никто в известность не поставил, то я составила акт в присутствии свидетелей! Мы передали дальше и уже готовится приказ о твоем отчислении по статье, с занесением!

Я молчала.

– Так что ты допрыгалась, Горшкова! Поздравляю! – радостно выдохнула Щука и развернулась уходить.

– Капитолина Сидоровна, – окликнула я ее, – с какого числа меня увольняют?

– С послезавтрашнего, – буркнула Щука, – Бабанин уехал, вернется, подпишет и всё – свободна, Горшкова!

– Спасибо, Капитолина Сидоровна, – от души поблагодарила я и, так как "пятиминутный перекур" истек, то пошла работать.

Штатное я сделала и даже передала Гиржевой на проверку (само собой под подпись и при свидетелях). А вот объяснять что-то Щуке не сочла нужным (она мне напрямую задание по штатке не давала, подсунула через Гиржеву, вот и я также). Не моей категории она соперница. И вообще – врагов я всегда выбираю сама. Я считаю, что враг – это качественный признак личности. Если враг мелкий, незначительный, как та же Базелюк или Щука – то грош тебе цена. Если же враг – мощная персона, которым восхищаются, которому завидуют и которому подражают – это признак того, что ты из себя что-то представляешь. Раз такой человек решил с тобой пободаться.

Поэтому Щука – в пролете. Да, для уровня Лидочки она – очень даже значимая фигура, но я-то не Лидочка. Да и тратить время на ее дрязги мне лень.

Кроме того (не буду лукавить), мне хотелось посмотреть реакцию Ивана Аркадьевича на то, как после того, как я сделаю ему всю документацию правильно (считай прикрою его) – меня в тот же день уволят. Вот интересно мне, что он делать будет? Станет защищать или сделает вид, что все правильно? Если второе – то здесь мне ловить нечего. А если станет защищать – то уже на моих условиях (я хочу отдельный кабинет и хотя бы место Щуки). Кроме того, Иван Аркадьевич должен знать, что я для него готова не то, что сутками работать, но и потерять место работы. Таких соратников больше ценят.

И, кстати, мне интересно, почему Гиржева ни слова не сказала Щуке, что штатку я уже сделала и сдала ей, а Лактюшкина даже не заикнулась, что я не гуляю, а сижу в новом кабинете за закрытыми дверями с Аллочкой и сам Альберт таскает туда кипы бумаг.

Неужто тоже на ее место метят? Что – обе?

На следующий "пятиминутный перекур" я выпросила у коллектива дополнительно "плюс десять минут за счет обеда" и была благосклонно отпущена смеющимися Алевтиной Никитичной и Аллочкой (вот такими они мне больше нравятся).

Прихватив блокнот, я отправилась на вахту, где были внешний и внутренний телефоны. Сегодня там дежурила тетя Клава и ей было все равно – она вязала пинетки для недавно родившейся внучки. Все остальное ей было вторично и малосущественно.

Поздоровавшись и детально расспросив о внучке (как кушает, как какает и т. д.), я получила благосклонное разрешение позвонить, и набрала номер с бумажки:

– Алё? Это квартира Валеевых? Можно Василия Павловича пригласить?

Через время в трубке раздался приятный баритон:

– Слушаю.

– Добрый день, Василий Павлович. Мы с вами не знакомы, но я о вас много наслышана. Извините, что решила позвонить, но ситуация неоднозначная и я считаю, что вы тоже должны знать, – начала я.

– Да? – легкая тревога появилась в голосе моего собеседника.

– Давайте я представлюсь – Горшкова Лидия Степановна. Супруга брата Ольги Горшковой. Полагаю, знаете такую?

– А что случилось? – встревожился Василий Павлович.

– Я звоню по поводу Светы.

– Но я всегда плачу алименты и еще так дополнительно деньги каждый месяц даю… – расстроенным голосом начал Валеев.

– Василий Павлович, а вы в курсе, что Свету Ольга отдала в круглосуточный интернат и сейчас вполне может встать вопрос и переводе ее в детский дом?

– Как же так?! – вскричал мой собеседник. – Ольга мне ни слова не сказала! Мы позавчера только виделись. Двести рублей она взяла, и ни слова не сказала!

– А знаете, Василий Павлович, где я ваше имя и номер телефона взяла? В отделе опеки и попечительства РОНО.

Ответом мне было ошарашенное молчание. Валеев переваривал информацию.

– Вот поэтому я и решила вам позвонить – развивала мысль я, – алименты вы продолжаете Ольге регулярно платить, вот только ребенок-то ваш давно уже на полном гособеспечении.

– Ужас какой… – упавшим голосом прошептал Валеев.

– Василий Павлович, пишите адрес… – и я продиктовала адрес интерната и быстро простилась.

Вот! Всё, что могла для Светки – я сделала.

Вторая половина дня, пролетела стремительно-быстро, а ближе к семи часам мы провели мероприятие с участием журналиста-международника. Ну, что тут сказать, я не любитель таких вот тусовок, но слушать лектора было очень интересно.

Журналист, а звали его Карасев Эдуард Степанович, был сильно немолод. Этот сухонький, словно вылитый из металла, человек, с резкими, точеными, чертами лица и острым взглядом серых глаз произвел на всех неизгладимое впечатление. Он оказался очень интересным докладчиком, причем сам формат мероприятия сразу перевел на уровень дружеской беседы "на равных" с нашими работягами. И было удивительно интересно наблюдать, как, к примеру, машинист из пятой бригады или цеховая уборщица наперебой задают вопросы, а он им увлеченно отвечает или наоборот:

– Вот вы знаете, откуда у бразильских индейцев появилась кукуруза? – спрашивает, к примеру, Карасев у тети Наташи, нашей наладчицы.

– Хрущев привез? – неуверенно тянет тетя Наташа, в поисках поддержки оглядываясь на коллег по цеху.

– Нет, это уже позже было, а сначала ему показал Никсон! – подсказывают тете Наташе мужики из метрологического отдела, и зал грохает от смеха.

– Никсон привез? – повторяет тетя Наташа, явно подозревая, что тут что-то не так.

Зал затихает в предвкушении.

– Да нет же, – смеется Карасев, – по преданиям индейцев кукуруза у них появилась, когда выросла из жабы.

– А я-то думаю, почему она мне так лягухами воняет, – удивленно разводит руками тетя Наташа под смех всех присутствующих.

Кроме партизанской борьбы латиноамериканских соратников много спрашивали о природе, о жизни местного населения. Карасев рассказал об удивительной реке Арагуайя, о вечнозеленых субэкваториальных лесах, о ягуарах, индейцах и огромных пятиметровых красно-зеленых рыбах пирараку.

– Вы представляете, вес некоторых экземпляров рыб пирараку может достигать почти двести килограмм, – рассказывает Карасев, обращаясь к Иванычу.

– Да что там двести килограмм, – хохочут мужики, – Иваныч говорил, что недавно ездил к теще в деревню, и поймал леща, так тот все триста весил.

– Ну да, Иваныч у нас рыбак еще тот, и не такое рассказать может! – смеются в зале коллеги по цеху.

В общем, мероприятие должно было закончиться через час – час двадцать, а журналиста не отпускали почти два с половиной часа, да и то, Иван Аркадьевич посмотрел на часы, выразительно кашлянул, и Зоя Смирнова, которую "сверху" по моей протекции одобрили быть ведущей, быстро и красиво закруглила мероприятие.

На встрече был и Иван Тимофеевич. Судя по его довольному виду – он тоже получит за это какие-то плюшки. Тем более, что тощая девица и волосато-бородатый парень с кинокамерой, снимали сюжет для областного телевидения. А уж в нашей газете, я уверена, журналисты по заданию Ивана Тимофеевича опишут интерес работников депо "Монорельс" к вопросам освободительной борьбы с капиталистами максимально широко и пиарно.

Когда все закончилось, и Зоя Смирнова потащила гостей "пить чай", Иван Тимофеевич чуть задержался. Рядом с ним стоял худой небритый паренек, густо заросший черной вьющейся шевелюрой.

– Лидия Степановна, познакомьтесь – это Роберт, тот журналист, о котором мы с вами недавно говорили, – представил он паренька, который смотрел на меня с большим интересом. – Вы тут пообщайтесь, а меня, увы, зовут.

Иван Тимофеевич ушел с остальными, а я оказалась в цепких руках будущей акулы пера.

Я рассказала ему о странном исчезновении Риммы Марковна и появлении ее в закрытом доме престарелых. У Роберта загорелись глаза, и он обещал все разведать максимально быстро, рассказать мне, и главное – без согласования со мной никаких действий не предпринимать. Взамен я пообещала подсказать ему, как подать материал так, чтобы он стал информационной бомбой.

С Робертом мы тоже расстались крайне довольными друг другом.

Народ давно разошелся по домам, высокие гости попили чай и тоже отбыли, а я сидела в огромном пустом кабинете и печатала очередной недостающий протокол.

В кабинете я была одна. Алевтина Никитична ушла с Альбертом за матрасами, а Аллочку отправили в магазин за хлебом на ужин.

Открылась дверь и вошел Иван Аркадьевич:

– Лидия Степановна, – с порога начал он, и голос у него был радостно-приподнятым, – мероприятие прошло просто замечательно! Люди довольны, журналист доволен, а нам теперь будет как отчитаться хотя бы в этой позиции.

– Во всех позициях будет, как отчитаться, – уточнила я.

– А вы домой не идете разве? – удивился Иван Аркадьевич (я перед этим переоделась в спортивный костюм, была в комнатных тапочках).

Ответить я не успела, как дверь распахнулась и в кабинет ввалился вспотевший Альберт. Он тащил три матраса.

– Сюда складывай, – приказала появившаяся из-за его спины Алевтина Никитична.

– Вооот! – хэкнул Альберт, сваливая матрасы.

– Теперь разложи, – приказала Алевтина Никитична, – О! Иван Аркадьевич, ты тоже тут?

– Да вот, зашел посмотреть, как дела, – сказал тот.

– Так что, надо было тебе тоже матрас брать? – спросила Алевтина Никитична, чуть улыбнувшись.

– А вы что, здесь все ночевать собираетесь? – растерянно удивился Иван Аркадьевич.

– А ты как думал? – проворчала Алевтина Никитична и повернулась к Альберту. – А этот матрас вон в тот угол положи, храплю я как пьяный сапожник, чтоб девкам спать не мешать, давай-ка его подальше оттяни.

Мы дружно хихикнули, а Алевтина Никитична продолжила ворчливо, не обращая на нас внимания, – а теперь, Альберт, пошли одеяла и подушки принесем.

Альберт обреченно вздохнул, а я осторожно заметила:

– Алевтина Никитична, а может, не надо одеял и подушек, так переспим?

– Ну да, что же мы должны мучиться, если есть возможность спать нормально? – возмутилась Алевтина Никитична.

– А помнишь, Аля, как мы в детдоме на тоненьких одеялах на полу спали все покотом? – спросил вдруг Иван Аркадьевич.

– Ну, дак это же после пожара было, – отмахнулась Алевтина Никитична. – А так-то всегда приятно на мягеньком поспать и тепленьким укрыться. – Пошли, Альберт.

Они ушли, я продолжила методично набивать текст, как вдруг Иван Аркадьевич тихо сказал:

– Кажется, мы нашли того, кто на вас тогда жалобу написал, Лидия Степановна. И после этого еще две были, я просто не говорил вам.

– И кто это? – от неожиданности и любопытства я аж подпрыгнула и бросила печатать.

– Сначала нужно еще кое-что проверить, потом я скажу, – ответил Иван Аркадьевич, хмурясь, – день-два подождите. Но вот что меня сильно настораживает…

Договорить ему помешала радостная Аллочка, которая ворвалась в кабинет со словами:

– А я хлеб еще горячий купила!