Глава 18

С утра Аллочка избегала на меня смотреть, а в работе старалась быть поближе к Алевтине Никитичне. Я делала вид, что ничего такого не произошло, и лишний раз ее не трогала. Тем не менее работу мы делали. Когда Алевтина Никитична выходила из кабинета – только треск пишущей машинки, шелест переворачиваемых листов, да еще шум дождя за окном, нарушали тишину.

Я приоткрыла окно, и теплая свежесть вместе с запахами мокрой травы ворвалась в кабинет. Аллочка покосилась, но ничего не сказала.

Но главное – работа двигалась, причем быстро и качественно. Осталось почти ничего, и я решила сбегать к Зое, попросить пару копирок, а то эти уже не годились.

Зои на месте не оказалось, она на три дня взяла больничный по уходу за ребенком, поэтому пришлось бежать в Тоне. Как обычно, Тоня сидела среди зарослей гортензий и фикусов, и подгоняла цеховых рабочих с заполнением бумажек. Со мной она держалась отстраненно-вежливо, копирок, правда, не дала, зато фальшиво посочувствовала в связи с моим увольнением. Видно было, что она ничуть не огорчена по этому поводу. Я, в свою очередь, сдержанно поблагодарила, также фальшиво пожелала ей удачи в работе, и мы с обоюдным облегчением расстались. Кстати, она даже не спросила, куда Лидочка пойдет работать.

Вот такие вот "у нас" были подружки.

Напротив бухгалтерии красовался главный стенд, на котором всегда вывешивали объявления, сводки, поздравления, некрологи и тому подобное. Я специально прошла мимо, чтобы глянуть – повесят приказ о моем увольнении или нет. Однако стенд был уже занят – на нем красовалась передовица с жирно обведенной красным фломастером статьей. Рядом топталась Швабра. Она вся прямо лучилась от удовольствия. Из бухгалтерии вышла Валентина Акимовна, смакуя каждое слово, громко почитала заметку и принялась поздравлять и хвалить Швабру.

Я аж не поверила своим ушам, подошла к стенду и перечитала. Все правильно: весь текст многословно и красочно повествовал о том, как прогрессивно мыслящие рабочие депо "Монорельс" и журналист Карасев, который только-только вернулся из Латинской Америки и еще пыль на сандалиях не успел отряхнуть, совместно обсудили политическую ситуацию, выразили мнение, осудили и так далее по тексту, долго и нудно. В заметке была и благодарность Швабре за организационную работу, даже обо мне вскользь упомянули, что "эта встреча состоялась благодаря инициативе Л.С. Горшковой". А вот о Зое – ни слова.

Ненавижу несправедливость, а Зою стало еще жальче. Хорошо, что она сейчас не видит весь этот триумф Швабры.

Швабра и Валентина Акимовна с усмешкой посмотрели на меня и на приветствие ответили сквозь зубы. Подошли сотрудницы из планового отдела и тоже принялись поздравлять Швабру. Я развернулась и пошла в кабинет, слушать этот цирк было выше моих сил, тем более нужно закончить работу.

Не успела я сделать и два шага, как Валентина Акимовна догнала меня и тихо сказала:

– Лидия, я знаю, что ты решила покинуть нас. Так, может, продашь-таки мне мыльце-то? По три рубля? Я бы взяла пару кусочков. Но лучше сразу штук десять-двадцать. Тем более деньги тебе еще ого-го как нужны будут.

Я остановилась и удивленно приподняла бровь, стараясь глубоко не дышать, так как от Валентины Акимовны, как всегда, за версту разило сладкими до тошноты, какими-то приторно-гвоздичными духами.

– Насколько я знаю, с тебя много удержано, – пояснила Валентина Акимовна, пытаясь скрыть злорадство. – Поэтому расчетных ты получишь сущие копейки, а жить как-то надо. Тем более, что с такой записью в трудовой вряд ли получится быстро найти хорошую работу. Если вообще получится.

– Интересно, – сказала я.

– Да, сейчас вот так, – изобразила сочувствие Валентина Акимовна, но глаза торжествующе лучились, – Не надо было тебе, конечно, с Капитолиной Сидоровной конфликтовать, перед начальством выслуживаться по чужим головам…

– Слушайте, Валентина Акимовна, – сказала я, – вот вы сейчас так правильно все говорите, идеологически даже верно… выслуживаться, конечно, не надо. И по головам – не надо.

Она кивнула.

– А скажите-ка мне, Валентина Акимовна, вот каким образом вы стали заместителем главбуха? – продолжила тему я. – По чьим головам вы выслуживались? А Капитолина Сидоровна по чьим? Или вас сразу с колыбели в начальство взяли? За умище и широкие душевные качества, так сказать…

Валентина Акимовна не нашлась, что ответить.

– И я даже не сомневалась, что расчетных я получу копейки, – кивнула я. – Я прекрасно помню, как вы мне это обещали. Так что не удивлена. А мыло я вам даже за миллион не продам. Принципиально.

Оставив Валентину Акимовну в ошеломленном состоянии переваривать мои слова, я решила сходить пообедать, а потом идти в кадры за трудовой. Еще нужно было успеть заскочить в кассу забрать расчёт.

Дойдя до столовой, я раздраженно вдохнула какие-то совсем уж пресные ароматы еды, развернулась и пошла обратно. Что-то аппетит у меня от этой Валентины Акимовны совсем пропал. В кармане оставался последний пакетик аскорбинки, я раскрыла, сыпанула в рот, на язык попала приятная кислинка, я аж замурчала от удовольствия, вкуснотища какая…м-м-м-м…

На коридоре меня догнал Линьков (ха!), он был все в той же голубой рубашке и роговых очках. Правда, на этот раз без подтяжек.

– Лидия Степановна! – Грустно и торжественно начал он, – я слышал, что вы покидаете наше депо.

Я тоже сделала причитающийся ситуации печальный вид и скорбно кивнула.

Линьков невесело вздохнул и продолжил:

– И сегодня у вас последний день.

Я опять со вздохом кивнула.

– Лидия Степановна! – Линьков поправил очки и мрачно продолжил, – передайте Валерию Анатольевичу еще часть долга.

Он протянул мне сверточек. Я взяла и сунула в карман.

– Там двести пятьдесят, – тяжко вздохнул Линьков, – осталось еще сто, но я смогу только через месяц. Лидия Степановна, а вы можете поговорить в Валерием Анатольевичем, чтобы он еще немного подождал?

– Конечно, – кивнула я. – Могу.

Ну а что, я не врала. Если надо – могу.

– А можно вас попросить написать расписку? – спросил вдруг Линьков, мучительно краснея.

Я на миг зависла, а потом согласилась:

– Можно.

– Тогда подпишите, – Линьков вытащил из кармана брюк смятую бумажку.

Я вчиталась:

"Я, Горшкова Лидия Степановна, приняла у Линькова Гектора Модестовича денежную сумму в размере 550 рублей (пятьсот пятьдесят рублей). Число, подпись".

Прочитав имя Линькова, я еле сдержалась, чтобы не заржать. Но сдержалась, чтобы не нарушить неуместным весельем наше уныло-минорное общение.

– Я не могу это подписать, – сказала я, возвращая бумажку обратно Линькову.

– Но почему? – аж подпрыгнул Гектор Линьков, при этом выпятив впалую грудь. – Я же сначала отдал триста, а сейчас еще двести пятьдесят. Там все правильно!

– Потому что там не указано причину, с какой стати я взяла у вас такую сумму. – ответила я. – А вдруг завтра вы напишете на меня заявление в прокуратуру, что я у вас взятку вымогала? Нет, я не буду участвовать в этой авантюре.

– Но Лидия Степановна! – чуть не плача, запричитал Гектор. – Я же не могу написать "карточный долг"! Это статья.

– Не надо писать "карточный долг", – вздохнула я (вот оказывается, куда денежки Горшкова все уходят. Теперь ясно, почему он до сих пор в коммуналке живет и на Лидочку повелся). – Напишите просто – "долг". Может, вы ремонт делали и в долг взяли, или на лечение…

– У нас же бесплатное лечение, – автоматически поправил меня Линьков.

Блин, опять чуть не спалилась.

– Да это я фантазирую. – Отмахнулась я. – Напишите просто – "долг".

– Хорошо, – Линьков вздохнул и дописал нужное слово.

Я черканула загогулину, и мы разбежались довольные друг другом: Линьков отдал долг, а мой карман теперь оттягивала упаковка с деньгами.

Получив на руки трудовую и расчётные, честно говоря, совсем смешную сумму, я, тем не менее, облегченно вздохнула.

Отлично. Пойду, значит, домой спать.

Напоследок я зашла в кабинет, где Алевтина Никитична и Аллочка заканчивали складывать последние папки.

– Ну что, товарищи, – бодро сказала я. – Позвольте поблагодарить вас всех за прекрасно выполненную работу! Ивана Аркадьевича мы не подвели и все сделали не просто вовремя, а со значительным опережением сроков.

Алевтина Никитична довольно улыбнулась и подмигнула:

– А то!

Аллочка скривилась и смотрела куда-то в сторону.

– У меня будет еще одна просьба, – сказала я. – Попрошу отчитаться Ивану Аркадьевичу о проделанной работе, кроме того, Алла, держите все списки с каталогами под рукой. Когда приедет комиссия – вы должны будете при необходимости срочно представить любую информацию. Чтобы у них не возникло впечатления, что чего-то не хватает.

– Вот сами и показывайте, товарищ Горшкова, – зло фыркнула Аллочка и отвернулась.

Алевтина Никитична озадаченно переводила взгляд то на нее, то на меня.

– Не могу, товарищ Чайкина, – снисходительно сказала я и помахала трудовой книжкой перед лицом коллег. – Дело в том, что через полчаса истекает время моей работы в депо "Монорельс". Проще говоря – меня только что уволили. Поэтому вся надежда на вас.

Ответом мне были вытянутые лица Аллочки и Алевтины Никитичны.

Да, слухи ходили по всей конторе. Но мы настолько погрузились в работу, что все прошло мимо нас. Если бы мне не сообщила сначала Щука, а потом Зоя – я тоже бы не знала ничего.

– Как же так?! – первой отмерла Алевтина Никитична. – И почему так внезапно? Они не имеют права! Должно пройти хотя бы три дня!

– Так три дня как раз и прошло, – улыбнулась я.

– Так ты знала? – ахнула Алевтина Никитична.

– Знала, – кивнула я. – Щука лично сообщила мне сразу.

– И ничего нам не сказала! – обвинительно кинула Алевтина Никитична.

– А зачем? – пожала плечами я. – Чем бы это знание помогло нам выполнить работу? Только бы тратили время на все эти причитания и ахи-охи.

– То есть ты все это время знала, что уволена, но продолжала жить на работе и пахать для Ивана Аркадьевича? – покачала головой Алевтина Никитична. – Поэтому ты сама так гнала и нас заставила?

– Ну а как? – подняла на нее взгляд я. – Он мне очень помог тогда, когда Горшков выгнал меня на улицу и чуть не отнял квартиру. Да вы же сами всё помните.

– Да что ж это такое… – смахнула слезу Алевтина Никитична. – Надо звонить Ивану. Пусть решает.

– Алевтина Никитична, – устало сказала я, – никому звонить не надо, хоть бы он свои проблемы сейчас порешал.

Все это время Аллочка смотрела на меня, словно первый раз увидела.

– Ладно, девочки, заболталась я с вами, – сказала я, взглянув на часы. – Время выходит, мне надо бежать, а то Лактюшкина сейчас запрет кабинет, и я свои вещи забрать не успею. А у меня там, между прочим, тот кипятильничек, что вы мне подарили, Алевтина Никитична. И совсем новый тюбик крема для рук. Всё! Всем спасибо! Прощайте! Удачи!

Я выскочила из кабинета, не дав ответить. А то знаю я эти расставания – на добрых три часа затянется. А мне действительно нужно было забрать вещи. Кроме того, я решила уничтожить парочку начатых и почти сделанных таблиц и документов. Тупо не хотелось, чтобы результатами моей работы воспользовался кто-то другой. Пусть сами всё делают.

Я вышла в коридор и заторопилась, как сзади меня окликнула Аллочка. Я обернулась – она выскочила за мной, лицо красное, сконфуженное.

– Горшкова… Лида… – тихо начала она, – ты это… прости…

Я пожала плечами:

– За что?

– Ну, что я над тобой поиздевалась с этой запиской…

Я хмыкнула.

– Понимаешь, когда ты ворвалась в кабинет и прицепилась из-за той бумажки, я решила, что ты против Ивана Аркадьевича вынюхиваешь. Я уже давно тебя подозреваю.

– Замечательная логика, – демонстративно поаплодировала я, хоть на душе стало тоскно. – Вынюхиваю против Ивана Аркадьевича и при этом живу на работе, чтобы прикрыть его задницу.

– Ой, знаешь, сколько у нас таких было! – пренебрежительно отмахнулась Аллочка.

Я пожала плечами, мол, пофиг.

– Ну, я еще думала, что ты на мое место метишь, – сникла Аллочка. – Иван Аркадьевич тебя все время хвалил и мне в пример ставил.

Я закатила глаза.

– Так всё-таки, что в той бумажке было, что ты так заорала? – напомнила я.

– Да ничего там такого не было, – попыталась отбрехаться Аллочка, – паук там только был.

– Ну, паук, так паук, – кивнула я, – вы меня задерживаете, товарищ.

Я продолжила идти, как Аллочка ухватила меня за рукав:

– Да погоди ты! – чуть не плача, воскликнула она. – там касалось меня только.

Я вырвала рукав из рук Аллочки и продолжила идти.

– Ну, Лида! – не отставала Аллочка, – ладно, скажу, только поклянись, что никому не расскажешь!

– Честное пионерское! – строго сказала я и торжественно отдала пионерский салют.

– Не смешно! – фыркнула Аллочка. – По-настоящему поклянись.

– Это как? – уточнила я. – Землю есть? Ладно, пошли вазон искать.

– Нет! Серьезно клянись, – настаивала Аллочка, чуть не плача.

– Ну ладно, – мне стало вот прям очень интересно.

Я поклялась.

– В общем, – замялась Аллочка и уши ее заалели. – Там на меня был донос.

– Ого, – удивилась я. – Если уж на тебя донос, то тогда я ничего в этой жизни вообще не понимаю. Что же ты натворила такое, деточка? Куклу у соседской подружки украла и тайно покрасила зеленкой? Вытерла двойку в дневнике и нарисовала пятерку, чтобы мама не заругала? Прости, но больше вариантов я не вижу.

– Да нет, – на глазах Аллочки появились слезы. – Аборт я сделала, в девятом классе. Дура была, понимаешь? Связалась с одним там, по малолетству, сама не поняла, как так вышло. А потом, когда поняла, что беременна – он меня бросил. Еще и пригрозил, что, если хоть кому-то скажу о нем – мне конец. Я сперва хотела утопиться, боялась, чтоб мать не узнала. А потом там одна бабка, она мне все и сделала. Я к ней пошла, и она вытравила, срок маленький был. Уже столько лет прошло, я думала, что все. В партию в прошлом году вступила. Кто-то узнал и написал на меня. Видимо, Иван Аркадьевич не хотел ходу давать, вот в папку эту и положил, а сам забыл. Я ведь случайно нашла. Испугалась, что все узнают. И еще стыдно стало, что Иван Аркадьевич давно знает.

– А на меня ты подумала, что это я на тебя донос написала? – удивилась странной логике я. – Что у тебя в голове творится, Алла?!

– Нет. Я хотела тебя позлить. И боялась, что раз ты вынюхиваешь против Ивана Аркадьевича, то рано или поздно и про меня все узнаешь.

– Нет слов! – ошарашенно выдохнула я. – Прямо индийский фильм. И главное – какая мощная логика!

– Ты поклялась! – обличительно припечатала Аллочка.

– Могила! – подтвердила я.

Мы распрощались с Аллочкой уже не врагами, и я заскочила к себе практически "под занавес".

В кабинете сидели: царь, царевич, король, королевич… (смеюсь), если серьезно – то Лактюшкина, Жердий, Фуфлыгина, Базелюк, Максимова, Репетун плюс Щукина Капитолина Сидоровна лично.

– Ой, какие люди! – расцвела улыбкой Лактюшкина. – А мы уже и не чаяли ваше высочество лицезреть!

– Вещи заберу, – сообщила я на всякий случай.

Вещей у меня было немного. И так-то в принципе Лидочка была не особо зажиточным сотрудником, а с этими переездами туда-сюда, а это был уже третий кабинет только после моего попадания, поэтому особым хламом ни Лидочка, ни я не обзавелись. Побросала в бумажный пакет всякую мелочевку – полупустую упаковку обезболивающего, пару мятных конфеток, крем для рук (почти новый), расческу, носовой платок и прочую дребедень.

Пока я собиралась, бабоньки в явно приподнятом настроении беседовали между собой, периодически бросая на меня хитрые взгляды, подмигивая и заговорщицки семафоря друг другу глазами. Особенно "понравилась" фраза Жердий:

– Ну что, теперь у нас есть прекрасный повод выпить шампанского?

Пока они обсуждали, как лучше отпраздновать столь знаменательное событие (не называя причину прямо), и что лучше – "Советское шампанское" или таки "Букет Молдавии", я почти собралась.

Когда дело дошло до документов, я выгребла все скопом и с грохотом швырнула в мусорную корзину, веселые разговоры моментально смолкли и все уставились на меня. Убедившись, что я точно привлекла всеобщее внимание, из бокового ящичка я достала несколько документов и демонстративно порвала их в мелкие-мелкие клочья на глазах у баб. Клочки, размерами с лепестки роз, полетели тоже в корзину, красиво кружась, словно в хороводе.

– А что это ты рвешь? – не выдержала Лактюшкина.

– График отпусков, сводную для выплат льготникам, свод страхового стажа с расчетами размеров пособий, а также график сменности по цехам – все на следующее полугодие, – с готовностью ответила я.

– Да ты что! – подпрыгнула Щука. – Не смей! Я сейчас охрану вызову.

– Как угодно, – ответила я. – Я имею право находиться здесь еще пятнадцать минут. И имею право забрать личные вещи. Вот я и забираю.

– Но уничтожать рабочие документы ты не имеешь права! – подвязалась Лактюшкина.

– Ах, какой ужас, – всплеснула руками я. – Какое вопиющее нарушение! Кошмар! Так увольте меня!

– Мы сейчас составим акт и вызовем милицию! – вякнула Жердий. – За порчу имущества социалистической собственности получишь по полной.

– Вперед! – кивнула я. – Вот только нигде в приказах и поручениях не сказано, что эти документы именно Горшкова должна делать. Ответственные – Щукина и Гиржева. Вот с них и спрос.

– Да что ж ты за дрянь такая! – вскричала Щукина. Глаза ее налились кровью, руки дрожали. – Ты хоть соображаешь своей безмозглой башкой, что натворила?! Как мы теперь успеем сделать все это за месяц?!

– Как-то вы не особенно задумывались о сроках, Капитолина Сидоровна, когда давали мне делать эту, чужую для меня, работу, и сроки мне давали всего неделю-две.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? – уничижительно прошипела Репетун, – ты сейчас оставила весь коллектив депо без отпусков, без зарплаты и без пособий.

– Да ничего, – весело отмахнулась я, – таких как я, ленивых бездарей, поэтому и увольняют. Зато остаются настоящие профессионалы и мастера своего дела – за месяц вам сделать все это – раз плюнуть! Счастливо оставаться, бывшие коллеги!

Ах, если бы вы знали, с каким удовольствием я закрыла дверь с той стороны, прошла по мрачным коридорам депо с улыбкой свободного человека и, наконец, вышла на улицу.

Свобода!

Дождь уже прошел и воробьи, весело чирикая, купались в теплых лужах. Пахло чистотой, цветами, звонко пели птицы, а на душе у меня стеклянным переливающимся колокольчиком пело предвкушение чего-то эдакого.

Угу. Как же!

Если полоса черная – то белой она не может быть по умолчанию. Это моя мудрость. Я только что сама придумала.

В общем, на скамейке у подъезда сидели дежурные старушки и Роберт (!).

Причем, что интересно, обычно всегда бдительные и подозрительные соседки, сейчас что-то наперебой рассказывали кивающему с важным видом парню. Но еще чуднее, что одет он при этом был неформально – в темном джинсовом костюме и черной бандане, из-под которой топорщились антрацитовые локоны, и наши старушки не ругали его за неприличный вид. Если вместо банданы натянуть берет и дать сигару в зубы – Роберт станет похож на Че Гевару, поняла я.

Я поздоровалась.

– А что это ты так долго на работе сидишь? – отчитала меня баба Варвара, – Роберт вчера приходил, не дождался, сегодня опять уже сколько ждет тебя.

– Виновата, исправлюсь, – покаялась я.

– Привет, Лида! – улыбнулся Роберт. – Поговорить надо.

– Пошли ко мне? – я пригласила парня в квартиру.

– А где это ты зависла? – спросил Роберт, осматривая обстановку на кухне и с комфортом устраиваясь у окна. – На свидания бегаешь?

– Нееет, – засмеялась я. – Старая я уже по свиданиям бегать. На работе я пропадала. Срочные дела, надо было все поделать.

– Аааа, – кивнул Роберт. – Ясно.

Я заглянула в холодильник, обнаружила там только пельмени и предложила гостю.

– Нет, спасибо, меня ваши старушки пирожками наугощали, я за эти два дня потолстел уже, – засмеялся Роберт. – Я по делу пришел. В общем, я все, что смог, выяснил.

– Рассказывай, – напряглась я.

– Тут довольно запутанная история. – начал рассказ Роберт. – Эта твоя Римма Марковна, оказывается, в молодости была замужем за Яковом Бурштейном. Он еврей, и то ли лингвист, то ли писатель. А вот его брат, Борис Бурштейн, был в немецком штабе переводчиком во время войны. А потом этому брату по доносу впаяли, что он якобы поддерживал фашистов. Брата потом осудили и отправили в лагеря. А этого Якова Бурштейна заодно, раз он тоже лингвист, то за содействие, как-то так. Я же говорю, запутанная история. А Римма Марковна через знакомых как-то смогла выкрутиться, подделала документы и жила как незамужняя.

Я только успевала переваривать информацию.

– Ее соседка Элеонора Рудольфовна, по совместительству твоя свекровь, – хмыкнул Роберт, – узнала и начала шантажировать ее этой историей. В общем, бабушку хорошо так психологически обработали, не за один день. Под угрозой разоблачения ее заставили приписать в комнату Ольгу Горшкову и поместили в спецучереждение для стариков с деменцией.

– Кошмар какой, – расстроилась я. – Слушай, Роберт, а откуда Элеонора узнала о прошлой жизни Риммы Марковны, особенно, если документы подделаны?

– Да Римма Марковна сама ей проболталась. Случайно. – Вздохнул Роберт. – Сперва Элеонора влезла к ней в дружбу. А та уже старая, где-то и ляпнула.

– А как она могла приписать Ольгу Горшкову к себе в комнату, если в то время Ольга жила вот в этой квартире? – не поняла я.

– Мутная история, – пожал плечами Роберт. – У них там какая-то знакомая в паспортном столе есть, и она помогала им с приписками всякими. Ольга тут жила, но не была приписана.

– Мда, – поёжилась я, – видимо, разработали многоходовую аферу, и мою квартиру отжать, и комнату Риммы Марковны.

– Ага, – зевнул Роберт. – Я так понимаю, там и другие соседи в сговоре были.

– Роберт, слушай, я не хочу озвучивать эти факты из жизни Риммы Марковны в газете.

– Кстати, выписать Ольгу Горшкову не выйдет. Да, и у нее покровители есть. – заметил Роберт. – То есть жить Римме Марковне теперь вообще негде. Так как я сильно сомневаюсь, что Горшкова пустит ее обратно в комнату.

– Пофиг. Заберу, значит, к себе, – вздохнула я.

Мы проговорили до самой ночи. Я договорилась с Робертом, что проверю текст его статьи. И в понедельник поеду забирать Римму Марковну. Роберт вызвался ехать со мной. Ну и прекрасно, силовая поддержка не помешает.

Когда Роберт ушел, я помылась (нормально в ванной, а не скрючившись по частям в умывальнике в дамской комнате на работе, как все эти дни) и пораньше легла спать.

Завтра поеду в село.

Теперь пришла пора разобраться с родственниками.