Глава 20

Я смотрела на хмурую приземистую женщину с грозно сдвинутыми густыми бровями и почему-то в голове всплыла строчка из стишка: "…человеку надо мало: чтоб тропинка вдаль вела, чтоб жила на свете мама, сколько нужно ей – жила… Это, в сущности, – немного, это, в общем-то, – пустяк, невеликая награда, невысокий пьедестал, человеку мало надо, лишь бы дома кто-то ждал…".

– Явилась? – мрачно буркнула женщина, прищурив маленькие, как у землеройки, глазки, развернулась и ушла обратно.

Это что, сейчас была лидочкина мама… такая?

Я потопталась немного у ворот и нерешительно вошла в густо поросший мелким спорышом и шершавыми калачиками двор. Там никого не было, кроме двух неопрятно-белых куриц с помеченными синькой шеями, которые, с крайне озабоченным видом, громко копошились средь травы.

И куда эта женщина подевалась? (язык как-то не поворачивался называть ее мамой). Во дворе, куда выходили двери доброго десятка справных сараев, клунь и чуланчиков поменьше, было пусто, входную дверь дома охранял большой навесной замок, а я стояла и озадаченно крутила головой.

– Ну долго ты еще тут приплясывать будешь? – раздался опять хмурый голос из глубины какого-то большого сарая, то ли маленького амбара. – Иди, давай, подсоби.

Я осторожно опустила рюкзак и авоську прямо на траву и вошла в сарай, больно стукнувшись головой о притолоку. Женщина ловко ссыпала из мешка нечто похожее на комбикорм или крупу-сечку в корыто, белая пыль густо оседала на моей голубой импортной ветровке.

– Держи!

Я осторожно ухватилась за край корыта.

– Да двумя руками держи! – рявкнула женщина с досадой, просыпав немного на землю. От ее грязного рабочего халата несло свиным навозом и еще чем-то кислым.

– Не могу, – стараясь дышать через раз, я продемонстрировала гипс.

– Тогда иди отсюда, – рассердилась женщина и чуть не уронила мешок, – ишь, помогальщица нашлась! Если безрукая, зачем приехала?

– Проведать приехала, – ответила я и добавила. – Мамочка.

– Что-то не больно ты торопилась проведывать нас, – буркнула женщина, рванув мешок, и опять принялась яростно ссыпать крупу.

Я не знала, что ответить, поэтому, еще чуть постояла и, видя, что на меня не обращают внимания, вышла во двор.

Через щель в заборе пролез взъерошенный длинноногий петушок и неуверенно прокукарекал высоким голосом, сорвавшись на визг на последней ноте. Курицы на него не отреагировали, флегматично продолжая копошиться. Зато где-то далеко, в ответ, закричал еще петух, к нему присоединился еще один. Курицы моментально всполошились и с обеспокоенным кудахтаньем ускакали куда-то за сарай. Моя импортная куртка оказалась безнадежно испорченной, настроение тоже. Я глянула на часы – время уже позднее и последний автобус, к сожалению, давно ушел. Придется ночевать здесь.

Что ж, если и была у меня какая-то благородная мысль по отношению к лидочкиным родным, то после такого "приема" она развеялась без остатка. С такими родными нужно однозначно категорически рвать и дальше жить спокойно без них. Хотя, с другой стороны, было любопытно, что же такого натворила Лидочка, что даже родная мать ей явно не рада?

Пока я думала, скрипнула калитка и во дворе появилось еще одно действующее лицо: молодая женщина в заношенной фуфайке и резиновых сапогах. Судя по тому, что она была постарше Лиды, но неуловимо похожа на ее мать, это была сестра Лариса.

– Здрасти, явились, не запылились! – сделала гримасу она, откинув отросшую челку с глаз, – какие люди в нашей деревне! Что, в городе не понравилось тебе? Обратно вернулась?

– Да нет, приехала в гости, семью проведать, – нейтрально ответила я, рассматривая лидочкину сестру.

Лариса была посимпатичнее Лидочки, хотя концептуально такая же, как и все женщины этого семейства – толстозадая, коротконогая, с маловыраженной талией. Длинные, когда-то выкрашенные в желтоватый блонд волосы были небрежно сколоты в хвост и остро нуждались в мытье, зато глаза, хоть и подведены перламутрово-синим карандашом, однако, всё равно красивые, чуть миндалевидные, оливково-зеленого цвета. На вид ей можно было дать лет сорок. Хотя, по логике, она была старше Лиды всего года на два-три.

– Лариска, ты дрожжи принесла? – донеслось из сарая глухо.

Значит, стопроцентно, – сестра.

– Да где я вам их откопаю, в лавку уже неделю как не завозят! – таким же недовольным рявком огрызнулась сестра.

"Высокие отношения" – мелькнула мысль у меня.

– И как я, по-твоему, хлеб теперь печь буду? – возмущенно задала риторический вопрос лидочкина мать, выглянув из сарая.

– Дрожжи я привезла, – сказала я, перебивая Ларису. – Свежие.

– Так давай неси в дом, – велела лидочкина мать. Она вышла из сарая и, кряхтя, с ворчанием, сняла замызганный халат, под которым у нее оказалось вполне себе приличное бордовое шерстяное платье, правда заношенное.

Я подхватила одной рукой рюкзак и оглянулась на лидочкину сестру. Та, недовольно скривилась, но авоську взяла и с видом святой мученицы понесла за мной. Мать вытащила ключ из-под коврика у порога, отперла дом, и мы вошли внутрь.

В деревянной веранде пахло сухими яблоками, зверобоем и мятой. На дощатом некрашеном полу лежали в ряд плетеные круглые коврики. Мать с сестрой разулись на улице, глядя на них, сняла свои кроссовки и я. Но лидочкина мать внесла их в веранду со словами "куры щас обсерут", что сопровождалось раздраженным фырканьем сестры.

Внутри дом был большой и чистый "до скрипа", на дверях к каждой из четырех комнат висели одинаковые цветастые занавески с рюшами, каждая была перевязана лентой на бант.

Мы вошли в среднюю, где громко тикал голубой пузатый будильник на столе, это оказалась кухня, точнее в этой комнате был большой сервант с посудой, стол, полки, какие-то коробки с крупой и макаронами, начатые мешки с мукой и сахаром. Но следов приготовления пищи я не заметила. Очевидно, как и большинство крестьян, Скобелевы готовят где-то в пристройке, именуемой "летней кухней".

Я принялась выгружать подарки на стол. Мать и Лариса наблюдали за мной.

– Зефир я не люблю, – заявила лидочкина сестра и надулась.

Я пожала плечами и продолжила выкладывать продукты.

– А почему ты торт не привезла? – спросила она, разворачивая фантик на шоколадной конфете.

– Не было в магазине, – ответила я и достала упаковку с пряниками.

– А пироженки? – попеняла Лариса, с набитым ртом. – Я люблю бисквитные пироженки с розочками из масляного крема.

– Жирный крем вредно для фигуры и желудка, – ответила я.

– Ууууу, какие мы городские стали, – скривилась Лариса, развернула еще одну конфету и сунула в рот, – а то я смотрю ты сохнуть начала… от зависти, наверное…

– А зачем так обкарнала себя? – перебила Лариску мать, выразительно зыркнув на нее.

– Да это мне в парикмахерской химией пережгли, пришлось срезать, – соврала я, чтобы не объяснять того, что они наверняка никогда не поймут.

– Ужас, – удовлетворенно констатировала лидочкина сестра с плохо скрываемым ехидством. Пока я выгружала подарки, она смолотила полкулька конфет и потянулась за пряником.

– Не наедайся, ужинать скоро будем, – нахмурилась лидочкина мать. Крышки и закаточный ключ она одобрила, на отрез ткани неодобрительно проворчала "баловство", но Лариске не отдала, и сразу же положила себе в сундук, который запирался на ключ.

Платок мать сразу примерила, глядя в небольшое зеркало на стене. А вот лидочкина сестра на платок разозлилась, даже смотреть не стала. Хотя я взяла ей модный, в красно-белую клетку.

Но настоящее скандал грянул после того, как я вытащила "Шипр" и носки:

– А это отцу и Вите, – сказала я, пристраивая все это добро на столе среди остальных подарков.

– Вите? – сузила глаза Лариска и заорала, – мам, ты глянь, она тут моему Вите подарки взялась возить… так ты из-за этого приехала, а?

– Что-то не так? – не поняла я ее реакцию.

– "Нетак"? – взвизгнула Лариска, – я тебя сейчас за твои патлы и будет тебе "нетак"! Ты посмотри на нее, стервь такая! Приехала тут она! На чужих мужиков вешаться!

На всякий случай я отодвинулась от нее:

– Что с ней? – осторожно спросила я лидочкину мать, которая с каким-то странным выражением лица следила за событиями.

– Замолчи, Лариска, – припечатала мать, и та заткнулась, злобно зыркая на меня.

Мать исподлобья глянула на меня и продолжила:

– А ты, Лидка, чем думала? Ты зачем сюда приехала? Подарки чужому мужу дарить? Так поздно подарки дарить, он на Лариске женился, а не на тебе. Пора бы уже смириться. Сколько времени прошло, люди до сих пор смеются.

Я сидела, мягко говоря, в шоке. А мать тем временем говорила и говорила:

– Ты сама виновата, что такого мужика не удержала. Вот он на Лариске и женился. А раз не удержала – то нечего теперь чужое счастье рушить. На тебе он все равно никогда не женится…

Хлопнула дверь и в дом вошел пожилой мужчина. По всей видимости это был отец Лидочки.

– А я слышу, вроде как голосят не своим голосом, смотрю – обувка такая на веранде стоит. Я сразу и понял, что это ты приехала, – улыбнулся он, глядя на меня, – Ну здравствуй, доча…

Он протянул ко мне мозолистые руки с узловатыми, натруженными от работы пальцами, и мы крепко обнялись. Сзади фыркнула Лариска.

– Дай-ка, доча, я на тебя посмотрю хорошенечко, – он мягко отстранил меня и принялся рассматривать, – повзрослела как, похудела. Но ты у меня красавица.

А я украдкой рассматривала лидочкиного отца: тяжелая работа сильно его состарила, невысокий, морщинистый, но лицо вроде хорошее, доброе. Во всяком случае более доброе, чем у лидиной матери.

– Ты бы хоть стол накрыла что ли, мать, – продолжил он. – Радость у нас, дочь из города приехала. Уж сколько времени не виделись…

– А то я сама не знаю, – буркнула лидочкина мать, выходя в коридор. – Пойди лучше корову загони. Подою, потом сядем.

– Дак, это же долго будет, Шура, – начал он, следуя за ней. – Девка с дороги, небось, голодная, да и я сегодня не успел пообедать, соляру привезли, весь перерыв с мужиками проигрались.

Лариска юркнула из комнаты за ними следом.

– Ничего с тобой не станется, – раздраженно отвечала ему мать, голоса доносились все глуше и глуше, хлопнула дверь, и я осталась в доме одна.

Мда…

Ну, примерно какой-то такой прием я и ожидала, но не настолько же.

То, что семья, мягко говоря, недолюбливает бедную Лидочку, это было ясно с самого начала, но повод совершенно дикий и мерзкий. Насколько я поняла из сумбурных обвинений, существует некий неотразимый мачо по имени Виктор. И этот чудо-красавец каким-то образом умудрился встречаться с Лидой, а жениться на Ларисе. То есть вбил клин между родными сестрами. И вот, вместо того, чтобы бедной девушке посочувствовать, семья начинает ее всячески обвинять и по сути вынуждает бежать в город. Дикое варварство! Кстати, не удивлюсь, если роль Ларисы в этой истории главная.

В общем, хочется воскликнуть: "О времена! О нравы!", но я что-то так устала, что даже это мне лень.

Я сидела в комнате одна и не знала, чем себя занять. Было интересно, конечно, посмотреть, как живут родственники Лиды, но я опасалась быть застуканной при осмотре комнат. Кто его знает, как они отреагируют.

Наконец, я не выдержала напряжения и вышла во двор. Стемнело, стало прохладно, вдалеке слышалось разноголосое мычание коров. Из хлева доносились звуки "цвык-цвык" – лидочкина мать доила корову. Отец в это время выгребал навоз из другой части хлева, очевидно, от свиней, судя по запаху. Все были заняты делами. Мимо молча прошмыгнула Лариска. Шла домой. В руках она тащила увесистую авоську с продуктами, среди которых я увидела ранее отвергнутый зефир, а также конфеты и колбасу, которые я привезла. Со мной, естественно, даже не попрощалась.

Ужин, хоть и поздний, я таки дождалась. Лидочкина мать налила всем в миски супа, крупно порезанный хлеб, пара разрезанных луковиц, кусочки сала на тарелке и пожаренная яичница, – вот, пожалуй, и все угощение. За столом были мы втроем, Лариска не вернулась.

– Ты как, доча? Тяжело в городе? – начал отец.

– Ну, везде тяжело, – дипломатично ответила я.

– Ты скажи, Лидка, зачем ты приехала? – вдруг в лоб спросила мать, внимательно глядя на меня.

– Так вы же сами меня вызвали, – удивилась я.

– Мы тебя не вызывали, – покачала головой мать.

– А кто телеграмму давал, чтобы я на картошку приехала? – опешила я. – Я тогда не смогла, болела, вот только сейчас смогла, и приехала.

Мать недоуменно покрутила головой, глядя то на меня, то на отца:

– Какую телеграмму?

– Ну, мне телеграмма пришла, честное слово, – ответила я, – жаль, я не догадалась с собой захватить. Да кто ж знал, что тут такое будет…

– Не выдумывай. Не знаю, ни о какой телеграмме, – недоуменно пожала плечами мать. – Степан, скажи что-то…

– Это я дал, – буркнул отец и откусил кусочек хлеба.

– Зачем? – не поняла мать.

– Хотел, чтобы Лидка домой приехала, – проворчал он и начал быстро-быстро хлебать суп. – Надо мириться.

– Во дуралей старый, – покачала головой мать и сжала губы.

– А кто рассказал соседям и всяким дальним родственникам адрес квартиры, где я живу? – поинтересовалась я, – они же теперь все у меня останавливаются. Не успеваю кормить их и обстирывать.

– Ну и что? – хмыкнула мать, – Не облезешь. С людьми нужно по-хорошему быть. Тем более, земляки.

– Так это вы рассказали? – поняла я.

– Да какое твое дело, рассказала я или нет?! – рассвирепела мать и швырнула ложку об стол, – Зинка тебе одной квартиру оставила, а нужно было с Лариской напополам делить! А раз так, то людям помочь тоже надобно!

Вспышка гнева быстро прошла и дальше ели молча.

– А во сколько первый автобус? – поинтересовалась я, когда молчание совсем затянулось.

– Ты что же, не погостишь? – искренне расстроился лидочкин отец и мне на мгновение стало его жалко. Но оставаться в этом доме с этими людьми было выше моих сил.

– Да мне на работу нужно, – отбрехалась я.

– Так какая работа в воскресенье? – удивился отец.

– Репетиция, – выкрутилась я. – К нам комиссия из Москвы скоро приезжает. Я буду доклад перед всеми работниками и перед этой комиссией делать. Нужно подготовиться.

– Видишь, мать, какая дочь теперь у нас стала! – с гордостью заметил отец. – А мы газету читали, где про тебя было написано. У нас на бригаде все читали. Приятно.

– Угу, читали они, – проворчала мать, – а ты так начитался, что на бровях домой приполз, читатель.

– Ну, не начинай, – сконфузился отец, украдкой взглянув на меня, – ну, что ты сразу начинаешь…

В общем, этот семейный ужин я еле выдержала.

Спать постелили мне в Лидочкиной комнате, которая сияла чистотой и спартанским аскетизмом. На кровати, правда, высилась гора из подушек в вышитых гладью наволочках. Сверху была накинута кружевная салфетка. Никаких следов лидочкиной индивидуальности в этой комнате я не обнаружила.

Спать нормально я не смогла. Во-первых, подушка была набита перьями так, что я спала почти сидя. Когда, не выдержав, я убрала подушку и легла просто так, начали противно звенеть комары. Включать свет и бить их я не хотела, промучилась то укрываясь с головой ватным одеялом, то раскрывая голову, чтобы вдохнуть чуть воздуха.

Рано утром хмурая лидочкина мать провожала меня на самый первый автобус. Светать только-только начало, от предрассветного тумана было сыро и холодно. Где-то далеко начали кричать петухи. На остановке никого, кроме нас не было.

Помолчали.

Наконец, я не выдержала:

– Зря вы меня так ненавидите. Если этот кобель Витя гулял с одной сестрой, а женился на другой, то при чем тут я? Легче всего сделать меня крайней.

– Да причем тут это? – вызверилась мать. – Ты же нас перед всем селом опозорила! С нас до сих пор все смеются! Что забыла?! Молодые только в ЗАГСе расписались, возвращаются с гостями свадьбу гулять, а ты из бойни полведра крови притащила и в столовой все столы с едой кровью залила. А дохлую кошку в фату зачем было одевать и на торт садить с табличкой "Лариска-сука"?!

Йопть, а Лидочка-то, оказывается девушка с выдумкой…