Глава 8
В двадцать минут я таки вложилась (конечно же благодаря Ивану Аркадьевичу, который любезно дал служебную машину… хотя может быть и потому что на этой машине ехала домой лично главбух и нам оказалась по пути).
Но как бы там ни было – на лекцию я успела и теперь рваными перебежками двигалась между голубых елей. Ибо нет преград жаждущему знаний человеку на пути к вожделенной лекции о чесотке!
Наконец, случайно спугнув по пути какого-то кота, я ввалилась в заветный вестибюль: грудь ходила ходуном, легкие вываливались в попытке ухватить хоть молекулу кислорода (лидочкина физическая форма была категорически не очень), дежурная старушка торопливо указала мне направление.
Ворвавшись в актовый зал, я прохрипела "извините" и плюхнулась на стул в заднем ряду.
Алчущего расширить кругозор народу было негусто: две мрачные женщины предпенсионного возраста, читающая книгу тощая девица с желтым лицом и два мужика, которые азартно резались в шахматы прямо на украшенной самодельными бумажными флажками сцене. Увидев меня, один из них, очевидно сам товарищ Громадушкин, тучный, с зачесанными назад редкими волосиками, со вздохом бросил ферзя и встал за трибуной. Достав стопку мятых перфокарт, он равнодушно скользнул по мне взглядом и забубнил:
– Итак, наконец, мы все собрались. Товарищи, сегодня мы познакомимся с симптомами чесотки…
В общем, если в двух словах, то из бесконечного монолога я определила у себя все шесть типов чесотки, включая норвежскую. Глянув на зал, я поняла, что такая я не одна: к концу лекции яростно чесались все, особенно желтолицая девица. Кстати, как оказалось, причина желтолицости Люси (именно так ее звали) донельзя проста: однажды она вычитала в каком-то журнале (то ли "Работница", то ли "Крестьянка") о том, что каждая советская женщина должна тщательно ухаживать за собой, желательно народными методами. Данная идея настолько запала в люсин мозг, что с этого момента она перечитала всю доступную литературу и, в результате, вывела для себя идеальную диету, согласно которой стала есть лишь деревенские сырые яйца, которые "дают цвет лица" и тертую сырую морковку, которая также значительно все улучшает. Через три месяца Люся посадила печень, почки, и еще кучу всего, а цвет лица от морковных каротинов окрасился в ярко-желтый. С тех пор, после длительного лечения, Люся раз в полгода проходит курс реабилитации в нашем профилактории.
Эту душераздирающую, но весьма поучительную историю, поведала мне Евдокия Петровна, которая проходила вечерние процедуры вместе со мной.
– И вот зачем все это? – осуждающе покачала неопрятно седеющей головой она, подытожив свой обличительный монолог. – Наши предки жили без всех этих диет, проживем и мы.
Я промолчала, но Евдокия Петровна не обратила внимания и продолжила развивать тему:
– Моя вот бабушка ходила босая до первых заморозков, и ничего – и замуж вышла и десятерых детей родила. А теперь чуть что – все поголовно волосы красят, по курортам ездят, работать, так как мы работали, никто не хочет, и разводятся сразу после свадьбы! Прошмандовки!
Я покраснела и снимать берет передумала.
Зато на работу утром я явилась окрыленная. Пока все складывается как нельзя лучше: и доклад я сделала очень даже неплохо, и начальству угодила, и крыша над головой на ближайшее время есть, а с квартирой, даст бог, все решится. Осталось найти способ повысить благосостояние и можно начинать петь песни Брежневу и изобретать автомат.
Хихикнув, я вошла в залитый весенним солнышком кабинет и включила кипятильничек. Диета диетой, но вот крепкого чаю попить мне никто не запретит. Та бледноватая жижица, что дают в столовке профилактория, чаем имеет право называться лишь аллегорически. А мне хотелось вздребезнуться.
Пока чай "со слоном" заваривался, я вытащила лист писчей бумаги и крепко задумалась, уставившись на сероватую поверхность: нужно правильно спланировать дальнейшие действия. Личный бренд служащего – основа для эффективной карьеры. Итак, что мы имеем на данный момент…
Но додумать мысль мне помешали – Галка с соседнего отдела сообщила, что ко мне пришли и ждут на проходной. Удивляясь, кто это мог с самого утра прийти к Лидочке (неужто опять демоническая женщина?), и досадуя, что чай теперь придется пить холодным (мда… неудачка-постигушка), я поплелась к выходу.
Пока шла по коридору, передумала тысячу разных вариантов, но реальность превзошла ожидания.
На проходной – тадам! – стоял мой практически бывший супруг Горшков. От неожиданности я чуть не превратилась в статую жены Лота. Очевидно, какой-то примерно такой реакции он и ожидал, так как ухмыльнулся с видом героя-победителя. Ну, да фиг с ним, меня все эти позиционные поединки волнуют мало, тем более с ним. Поэтому я никак не показала, что меня его ухмылка задела, и выжидающе уставилась на него.
– Смотрю, ты неплохо устроилась, Лидия, – растянув в фальшивой улыбке губы, сказал Горшков, явно оценив мое новое платье и импортные лоферы (а я порадовалась, что не одела сегодня его рубашку).
– Спасибо, стараюсь, – вернула аналогичную улыбку я.
– Неужели не скучаешь?
– В смысле? – не поняла я.
– За мной, за нашей семьей… – укоризненно вздохнул Горшков. – Ты так легко и просто разрушила нашу семью, нашу жизнь, Лидия… и я хотел спросить, ты помнишь, как мы любили…
– Так, стоп! – прервала я.
Знаем, проходили, сейчас начнутся сопли-стенания, а мне банально неохота тратить время и нервы.
– Горшков, ты женился на деревенской малообразованной дурочке, точнее на моей квартире, разве из-за великой любви? Сам-то веришь? Ты заставил обслуживать себя, оплачивать твою одежду, продукты, жилье и тебе, и сестре. Опять все из-за любви? А когда дурочка вдруг взбрыкнула – сразу выгнал.
– Я не выгонял! – возмутился Горшков. – Ты сама ушла!
– Ну да, не выгонял, – усмехнулась я. – В комнате остался ты с мамочкой, в моей квартире – Ольга. А вот о том, куда пойду ночевать я, ты подумал? И о том, что я на полу в кухне спала, ты прекрасно знал, но тебе было пофиг. И где я жила эти дни, за какие шиши ела – тебе тоже глубоко плевать. Но внезапно, невзирая на все это, ты являешься с целью сообщить, что я разрушила семью и вспоминаешь о любви. Отсюда вопрос – тебе чего от меня надо, Горшков? Только правду говори.
– Но мать же предлагала тебе спать на раскладушку, а я на полу…
– Горшков! – я начала закипать, – не юли, ты на вопрос не ответил!
– Лидия… – замямлил он.
– Горшков! Что. Ты. Хочешь?
– Давай начнем все заново, Лидия? Мы же любили друг друга… нам было хорошо вместе, – он внезапно упал на колени и схватил мою руку своими потными ладошками.
– Горшков, к чему это все? Какое любили? Ты женился на мне, чтобы отжать квартиру. Лидия… то есть я… была у тебя служанкой. И ты о любви говоришь? Что, Валера, так прижало?
– Ну мы же взрослые люди, зачем ты утрируешь все, Лидия? – Горшков поднялся с колен и брезгливо стряхнул соринку с брюк. – Я же протягиваю тебе руку помощи. Сама подумай, быть замужней и быть разведенкой – две большие разницы. Люди тебя не поймут. И родителям твоим будет стыдно. Тебя же в гости перестанут приглашать, Лидия. Ты этого хочешь?
– Горшков, ты сейчас вот зачем сюда пришел? Потрепать мне нервы? На что ты рассчитываешь? Что я увижу тебя, забуду все обиды и с рыданиями счастья брошусь на твою грудь?
– Нет, Лидия, я просто думал… много думал… и понял, что был неправ по отношению к тебе…
– В общем, Горшков, иди-ка ты отсюда, – скривилась я, – и потерпи, осталось совсем немного и нас разведут. А пока не теряй времени, ищи себе другую дуру и гоняй ее крахмалить тебе каждый день рубашки. А я и так проживу. На свободе!
Горшков ничего не ответил, зло сверкнув глазами.
– И, кстати, с твоей стороны было бы любезно вернуть мне мою квартиру, – напомнила я.
– Вот значит, ты как… – мрачно процедила Горшков. – Ладно. Я всё понял. Но ты еще пожалеешь, Лидия. Обещаю!
Он круто развернулся и ушел, не оглядываясь…
Вот не ходите девки замуж. Иначе может случится какой-нибудь Горшков. Я вернулась в кабинет донельзя раздраженная. Плеснула остывшего чаю в кружку и задумалась. Видимо, что-то не складывается у Горшковых с моей квартирой, раз он решил помириться. Вполне может быть, что Иван Аркадьевич начал процесс возвращения квартиры мне, хотя вроде рановато еще. Скорей всего там что-то не срослось с документами. Значит, нужно сегодня-завтра сходить найти ЖЕК и проверить домовую книгу.
Я открыла паспорт и посмотрела – место прописки у Лидочки было: ул. 40 лет Октября, дом 3. Очевидно, это и есть то общежитие строймаша, о котором говорила лидочкина свекровь. Но вот что странно, серпасто-молоткастый паспорт был совсем новый, выдан 19 декабря 1979 года. А где тогда старый? Потеряла? Или подменили? Эх, хорошо тем попаданцам, у которых сохраняется память предыдущего хозяина! А некоторым так везет, что еще и магию какую-нибудь дают или нейросеть. Вот бы было хорошо метнуть феербол Горшкову прямо в лоб. И его мамочке. Но, к сожалению, не могу. Поэтому приходится с нуля распутывать эту мутную историю.
Я вздохнула и вернулась к холодному чаю. Сделала глоток: а ведь неплохо. Хоть и остывший, он был крепким и терпко-ароматным. В наше время даже дорогие сорта чая не такие. И вообще, вся еда здесь обалденно вкусная. Вот хотя бы ради такой еды и стоило попасть обратно в СССР.
Я хмыкнула: вторые сутки на диете и уже все мысли исключительно о еде. Через неделю сожру свой стол.
Я опять вернулась к планированию, и опять не вышло: в дверь заглянула Аллочка и велела идти к Ивану Аркадьевичу, срочно. Гадая, что понадобилось большому человеку с самого утра, ведь вчера мы все детально обсудили, я пошла в полуподвальчик.
Иван Аркадьевич был не в духе:
– Ознакомьтесь, – раздраженно махнул рукой на мое приветствие и придвинул машинописный лист ко мне.
Я вчиталась:
Жалоба.
Сообщаем о фактах вопиющего безобразия и циничного мошенничества со стороны служащей депо "Монорельс" Горшковой Лидии Степановны и просим принять соответствующие меры по недопущению подобных ситуаций в будущем.
Лидия Степановна Горшкова, 1950 года рождения, прописанная по ул. Ворошилова, 14/21, постоянно проживающая в пер. Механизаторов, 8/2, обманным путем завладела квартирой на ул. Ворошилова, 14/21.
В данной квартире проживает гражданка Горшкова О.Ю. с малолетним ребенком на руках, которую Горшкова Л.С. из корыстных побуждений, угрожая расправой, выгоняет на улицу с целью завладеть ее имуществом. Просим разобраться, иначе придется в судебном порядке выписывать Горшкову Л.С. из квартиры, что негативно скажется на репутации депо "Монорельс" и его руководства.
Горшкова Л.Г. является склочным и лживым человеком, что плохо влияет на рабочие отношения в коллективе. Кроме махинаций с жильем, Горшкова Л.С. в рабочее время занимается спекуляциями импортных товаров, а также пропагандирует антисоветские и лженаучные призывы через стенгазету, что дискредитирует образ советского работника.
Просим принять соответствующие меры.
Подпись: неравнодушные граждане.
– Что скажете, Лидия Степановна? – поинтересовался Иван Аркадьевич, когда я дочитала.
Я аж подзависла.
В моем времени мы давно отвыкли от такого. Подставы у нас стали тоньше и замысловатее. Пришлось напомнить себе, что я теперь живу в СССР и здесь так бывает.
– А что тут сказать? – пожала плечами я, – у меня один ответ, но здесь, в этом кабинете, нецензурные слова вряд ли уместны.
Иван Аркадьевич хмыкнул и забарабанил пальцами по столу:
– Ну и как мне на это реагировать? Сообщить в органы? Уволить вас? Начать расследования и товарищеский суд? – он все больше и больше закипал, и не заметил, как машинально перешел на "ты". – Ты же понимаешь, что по головке нас за это не погладят в любом случае! Тем более засветили тебя перед комиссией!
Я промолчала, давая время спустить пар.
– И как мне потом объяснять там, – слово "там" Иван Аркадьевич выделил, – почему внезапно наш подающий надежды молодой рационализатор оказался по уши в говнище?! Махинации с квартирами, скандал с матерью-одиночкой, спекуляции на работе! Как нам объяснять, почему мы не уследили, не провели работу, а?
Иван Аркадьевич так шарахнул кулаком по столу, что крышечка на графине с водой испуганно дзенькнула.
– Да ты хоть понимаешь, что теперь начнется, твою мать?! – Иван Аркадьевич поднял налитые кровью глаза. – Что молчишь?!
– А я ничего не помню, Иван Аркадьевич, – ответила я. – У меня вся моя прошлая жизнь как в тумане. Только последняя неделя ясно. Не знаю, почему так: то ли опоили они меня, то ли амнезия какая. Понимаете, я совсем ничего не помню – ни как я замуж за этого придурка Горшкова вышла, ни кто я такая и откуда.
Иван Аркадьевич как-то странно на меня взглянул и раздраженно дернул плечом.
– Поэтому все, что в письме, может быть и правдой, и враньем. Мне кажется, я вляпалась в какую-то мутную историю. И вряд ли у меня хватило бы ума провернуть такую спекуляцию. Тем более квартира и так моя, тетка – моя, так зачем мне было выходить замуж, чтобы отдать квартиру каким-то третьи лицам, пусть даже это мать-одиночка?
Иван Аркадьевич вздернул бровь.
– Предположим я вам поверил, – нахмурился он, снова перейдя на "вы" и я поняла, что гроза если еще не миновала, то уже не так близко, – А что с квартирой делать? Вы где прописаны, товарищ Горшкова?
– В том то и дело, что согласно паспорту – в каком-то общежитие, – ответила я. – Но паспорт новый, всего пару месяцев ему. А где старый делся – непонятно.
Я показала развернутый паспорт Ивану Аркадьевичу и взмолилась:
– Иван Аркадьевич, я хочу завтра отпроситься на часик и сбегать в ЖЕК, глянуть домовую книгу. Что-то слишком мутно это все.
– Сейчас можете идти, – все еще продолжал хмуриться большой начальник.
– Но Щука..
– Не Щука, а Капитолина Сидоровна, – рассердился Иван Аркадьевич. – Скажете ей, что я разрешил.
Я благодарно кивнула.
– Потом зайдете мне, и все расскажете. Надо принимать меры.
– Хорошо, спасибо, – благодарно улыбнулась я. – Можно идти?
– Нет, секунду, – опять нахмурил брови Иван Аркадьевич. – А что это неравнодушные товарищи пишут о спекуляции с мылом?
– Понятия не имею, – сделала квадратные глаза я. – Однажды мы поссорились с одной подругой-коллегой, и в знак примирения я подарила ей брусочек модного мыла. Она постеснялась, что дефицитное, а я ей сказала, что у меня еще много. Ну, чтобы она подарок приняла и не чувствовала себя смущенной. А коллеги как увидели – сразу же прицепились, чтобы я им продала, раз у меня много. Я не смогла их отшить, поэтому задрала фантастическую цену до небес, они, конечно, пофыркали, но отстали. А иначе никак. Вы же наших баб знаете.
Иван Аркадьевич кивнул. Наших баб он знал прекрасно.
– Потом еще Валентина Акимовна из бухгалтерии прибегала, требовала ей чуть ли не подарить это мыло. Еле отделалась от нее. И видимо кто-то еще обсуждал. Вот наш анонимщик собрал все слухи и в анонимке всё написал. Единственно, что не пойму, как один человек смог собрать обо мне компромат по работе и по моей личной жизни. Кто это?
Я замолчала. Иван Аркадьевич сидел с задумчивым видом и машинально черкал стрелочки и кружочки в блокноте. Когда на листке уже не осталось свободного места от каляк, он очнулся и поднял на меня сердитые глаза:
– Ну ладно, идите, – отпустил меня он.
– А что с анонимкой? – не удержалась я.
– Пусть у меня полежит, – махнул рукой Иван Аркадьевич, – Пока так…
К Щуке я идти портить нервы не рискнула, поэтому через Галку передала что Иван Аркадьевич меня ненадолго отпустил. Галка чуть не лопнула от любопытства, но я ей не призналась куда и зачем иду.
– Говорят, ты такую речь вчера толканула, Горшкова, – решила поддеть меня она, – ты у нас теперь молодой рационализатор, оказывается… будешь теперь деньгу за патенты лопатой грести, в Пицунду загорать ездить…
– Не мелочись, Галя, – хмыкнула я, – в Пицунду пусть другие ездят, а лично я вот на Золотой пляж в Болгарию хочу смотаться.
Оставив Галку с выпученными глазами переваривать информацию, я вышла на улицу, ругая себя за длинный язык.
Здесь весна развернулась вовсю: на деревьях проклюнулись почки, одуряюще вкусно запахло клейкой молодой зеленью, а солнце так вообще сошло с ума, заливая ослепительным светом все вокруг: широкий проспект, серьезного милиционера возле будки, стайку беспечных голубей. Два мелких пацана-пионера стремглав вылетели из дверей магазинчика "Союзпечать" и помчались по дорожке. Тот, который бежал сзади, вихрастый, конопатый, звонко-звонко закричал, перекрикивая отдаленный гудок трамвая:
– Петька, а у меня зато календарик с "Ну, погоди", давай меняться!
Стало жарковато и я расстегнула пальто: скоро сниму этот ужас, надеюсь, навсегда. А с другой стороны, в берете тоже уже жарко, нужно что-то решать с отросшими корнями волос, срочно.
На доске почета, я немного поразглядывала фото женщин-ударниц социалистического труда. Хорошие открытые лица, приятные улыбки. Но прически мне не понравились – у всех либо химические завивки, как у Лидочки, либо башни из волос. Нужно срочно менять моду, "башню" на голове я морально не переживу.
Отметив для себя еще одну первоочередную задачу, я перепрыгнула лужу и чуть не пропустила нужный поворот, заглядевшись на лобастого серьезного карапуза, который сосредоточенно лупил палочками в игрушечный барабан и никак не слушался бабушку, которая тихо уговаривала его идти домой кушать котлетки.
Старое двухэтажное здание ЖЕКа, к которому относилась и улица Ворошилова, находилось в заброшенном тупичке среди таких же старых тополей, аккуратно побеленных известью. От окружающего мира оно отделялось широкой полосой будущих цветников, размеченных квадратно-гнездовым способом колышками с натянутой бечевкой. Над свежевскопанной почвой с укоризненным жужжанием метался ранний шмель.
Легко взбежав по вытертым ступеням, я попала в пропахший старыми бумагами и сыростью полумрак. Где-то из подвала нудно и пронзительно визжала циркулярная пила. Здесь было много дверей, они то открывались, то закрывались, то хлопали, какие-то люди бесконечно входили и выходили, кто-то смеялся, за стеной гудели сердитые голоса, стучали пишущие машинки. В длинном-длинном полутемном коридоре на продавленных фанерных стульях сидели клиенты и скучали, или вяло переругивались из-за очереди.
По сравнению с улицей здесь было холодновато, и я застегнулась.
Нужный кабинет нашла более-менее быстро. Возле него насмерть-монументально устроилась группа ожидающих граждан, на меня глянули хмуро и подозрительно. Пока я пыталась после солнечной улицы рассмотреть табличку, один, с простым прыщевато-носатым лицом (причем нос был гораздо красивее всего остального) раздраженно сказал:
– Вы будете за тем вон товарищем, – и указал на жующего дедка в клетчатом картузе в конце очереди.
– Товарищи, я из "Монорельса", – строго отчеканила я и толкнула дверь кабинета.
Народ притих, никто не возмутился. Сработало.
За огромными дореволюционными столами сидели две женщины: одна, молодая, крашеная блондинка, равнодушно расчерчивала длинные листы под линейку, а вторая, сильно постарше, похожая на очень толстую серую мышь в очках, увлеченно рассказывала:
– Потому я и говорю, чтоб тесто было вкуснее, нужно яйца хорошо растереть с сахаром и добавить ванильку, – судя по пропорциям "мыши", выпечкой она занималась регулярно. Лидочка на ее фоне была дюймовочкой.
– Добрый день, – обозначила свое присутствие я.
– У нас технический перерыв, – сердито буркнула мышь и отвернулась, изображая крайне занятого человека. Крашеная блондинка вообще не ответила и продолжала вяло чертить линии.
– Товарищи, я из "Монорельса", – сурово сообщила я (ну а что, один раз прокатило, вдруг еще раз прокатит) и бегло продемонстрировала раскрытое удостоверение депо "Монорельс". – Я вас не задержу. Где можно посмотреть домовую книгу по улице Ворошилова?
– Зачем вам? – опять буркнула мышь.
– Посмотреть, я же сказала, – отчеканила я.
– На каком основании? – тоскливым голосом спросила мышь.
– А для просмотра домовой книги обязательно нужно основание? – подчеркнуто вежливо удивилась я. – Если без основания никак, то я могу устроить. Ордер подойдет?
– Не надо ордер, – подала голос блондинка. – Маша, покажи домовую книгу. Адрес какой?
– Ворошилова, дом 14, квартира 21.
Мышь проворчав что-то себе под нос, подтянула стремянку к бесконечным унылым стеллажам и достала из верхней полки пухлую конторскую книгу. Бахнув ее на стол, она, вздыхая, долго листала пожелтевшие страницы и наконец-то нашла искомое.
Я глянула: в квартире N 21 в доме 14 по улице Ворошилова были прописаны два человека – Никанорова Зинаида Валерьяновна (зачеркнуто) и Скобелева Лидия Степановна (бинго!). Возле фамилии тетушки стояла отметка в виде невнятной закорючки и треугольный штампик.
Ну, с закорючкой и штампиком понятно – отметка о смерти тетушки, а вот дата прописки Лидочки интересная – тетушка прописала ее четыре с половиной года назад. И она до сих пор не выписана. Любопытненько. А в моем паспорте – прописка в общаге, чуть больше месяца назад. Получается, что паспорт Лидочке как-то подменили, причем недавно, прописку подделали, а в домовой книге выписать или не успели, или не смогли, или фиг его знает. Причем Лидочка здесь прописана как Скобелева, а не Горшкова.
– Посмотрели? – недовольно напомнила о себе мышь. – У нас технический перерыв вообще-то.
– Сделайте мне выписку, пожалуйста, – попросила я.
– За выписками по четвергам с десяти до двенадцати, – злорадно сообщила мышь.
– Мне сейчас надо, – настойчиво потребовала я.
– У нас инструкция, – еще более злорадно отчеканила мышь.
– Очень надо, – проникновенно сказала я, и брусок импортно-диковинного на вид мыла-скраба материализовался из моей сумки на столе.
– Шоколадно-скрабовое с овсяным абразивом, – заманчиво пропиарила презентик я, – импортный дефицит, из горной Шотландии. Омолаживающий эффект. Всего после трех раз использования кожа становится как у младенца. Гарантированно минус пять лет всего за неделю регулярного использования.
У мыши сверкнули глаза, и она потянулась загребущими ручонками через стол.
– У нас инструкция, – обиженно-завистливым голосом возмутилась блондинка. Второй кусочек мыла моментально примирил ее с необходимостью поработать. И уже через пятнадцать минут я выходила под осуждающими взглядами граждан в коридоре, сжимая в руке заветную бумажку.
Надо еще мыла наварить, и то срочно, продавать не вышло, зато мышь настолько возрадовалась возможности моментально сбросить лишние годы, что лично сбегала в бухгалтерию и быстренько заверила все печатью. К сожалению, обе девушки работали здесь не так давно, поэтому выяснить обстоятельства лидочкиной прописки не вышло. Почерк принадлежал некой Вере Ивановне, которая раньше работала в ЖЕКе, а потом вышла на пенсию и сын-военный забрал ее нянчить внуков куда-то аж в Забайкалье.
В общем, концов мне уже не найти.
Получается, согласно домовой книге, именно я являюсь владелицей квартиры на Ворошилова, а вот по паспорту – живу в общаге на Октября. Значит, нужно "потерять" паспорт, получить новый и восстановить правильную прописку. Выписка из домовой книги для подтверждения есть.
Но отсюда возникает еще один вопрос – когда это лучше сделать, после развода или до? И что творится в записях в паспортном столе?
Крепко задумавшись над этими вопросами, я нечаянно с кем-то столкнулась.
– Лидка! Горшкова!
Подняв глаза увидела небритое, опухшее, но очень радостное лицо.
– Привет, Федя, – почему-то я тоже обрадовалась, увидев бывшего соседа по коммуналке.
– Куда это ты пропала? – не унимался Петров, как обычно он был чуть поддатый, – Пару дней всего прошло, а без тебя плохо. Горшок занудный сам теперь живет, а мамашка евонная совсем жизни не дает нам.
Я хмыкнула.
– Лыбишься? – упрекнул Петров и тут же наябедничал, – каждый вечер, крыса старая, приходит, Горшку жрать приносит и меня уже совсем задолбала, зудит и зудит. А я что? Ну, было дело, случайно холодильник перепутал… а вчера ко мне гости приходили, так бедному Горшку, видите ли, спать помешали. Я до одиннадцати имею право принимать гостей! Имею! А Элеонора такой хай с Клавдией Брониславовной устроили, что хоть вешайся.
Я сочувственно вздохнула.
Подбодренный, Петров горячо затараторил:
– Возвращайся, Лидка! Ты знаешь, Горшок тебя примет обратно. Вот ей-богу, примет. Мамашка-то его хоть интеллигенция, а жрать готовит хреновастенько, а ты его жратвой-то разбаловала. Возвращайся, Лидка! И нам всем жить спокойнее будет.
– Как там Римма Марковна? – не удержалась я, пряча улыбку.
– Да что говорить, – посмурнел Петров, – пропала старуха. После Пасхи не вернулась. Участковый приходил, опрос делал; комнату опечатали пока. Неизвестно, что там. Грубякины уже к ее комнате примеряются.
– Да ты что! – ахнула я, – неужели умерла? Вроде и не старая.
– Да кто ж знает? – пожал плечами Петров, засунул руки в карманы. – Ищут. Ты возвращайся, Лидка, я серьезно говорю. И письмо тебе, кстати, пришло. Я у себя дома храню. А то Горшок увидит, заберет. Так что с тебя магар! За хранение.
– Согласна, – кивнула я. – А откуда письмо?
– Да не знаю, штамп там какой-то вроде, – отмахнулся Петров. – А давай, пошли прямо сейчас, я отдам? А ты по дороге клопомор мне купишь. Или хоть пива.
– Сейчас не могу, Федя, – вздохнула я, – работать идти надо. А вот завтра днем обязательно заскочу. Когда Горшка дома не будет… И клопомор возьму.
– Эх, мировая ты баба, Лидка, – восхитился Петров. – Ладно, приходи завтра.
Я не успела ответить – Петров вдруг ловко пнул носком давно нечищеного ботинка булыжник. Булыжник угодил в переполненную урну, урна с грохотом перевернулась, мусор веером рассыпался по тротуару.
– Зачем вы девочки красивых любите…? – отчаянно фальшивя, запел Петров, с независимым видом удаляясь по улице…
В разговоре с Петровым я не сказала, что перед тем, как вернуться на работу, сперва-таки решила заскочить в парикмахерскую (после работы нужно же было бежать в профилакторий на очередную лекцию).
В переполненной клиентами душной парикмахерской густо пахло смесью тухлых яиц и одеколона "Саша". Через открытые настежь двери женского зала виднелись ряды яйцеголовых фенов, накрытые застиранными сероватыми простынями, испещренными разноцветными разводами и пятнами. Под эти простыни периодически ныряли очередные жертвы красоты.
Вздохнув, я повернула в длинный мрачный коридор, который освещался лишь с одной стороны – сквозь два мутно-белых стеклянных плафона свет пробивался едва-едва. В женском зале очередь была громадной, но привычные к этому женщины спокойно занимались своими делами – болтали, сплетничали, читали книжки и журналы, вязали. Одна дама принесла затертый журнал "Бурда" и все наперебой увлеченно рассматривали картинки, ахая и охая в нужных местах. Периодически кто-нибудь из них проходил в зал вместо очередной свежеподстриженной и причесанной дамы, которая гордо несла пергидрольные кудри или башню завитушек в большой мир.
Я заняла очередь, уселась подальше от всех и стала планировать свою дальнейшую стратегию в этом мире.
Итак, здесь я уже прожила чуть больше недели. Из плюсов у меня отдельный кабинет на работе (некомфортный, зато я там одна), более-менее знакомая по прошлой жизни работа и главное – поддержка Ивана Аркадьевича.
Из минусов – возненавидевшая Лидочку Щука, крошечный оклад, невыносимо скучная работа и отсутствие каких-либо внятных перспектив. А еще в лидочкиной квартире живет посторонний человек, и кто-то из близких знакомых исподтишка гадит.
Мда-с, баланс вырисовывается с явным перекосом "в минус".
Дальше я задумалась о грядущем: хочу спокойно жить в квартире на Ворошилова, обеспечить себе максимально комфортную жизнь, обновить гардероб, привести Лидочкину тушку в адекватный внешний вид. А еще очень хочется проснуться в нашем номере с видом на море в объятиях Жорки. Но это уже так, из области мифологии.
Сердце на миг ёкнуло тихой щекочущей болью.
Я тяжко вздохнула.
Как ни странно, но очередь двигалась достаточно скоро: ушлые парикмахерши организовали целый людской конвейер – пока одна клиентка в бигудях сидит под пышущим жаром феном, голову второй густо намазывают тухлопахнущей дрянью на тонкие алюминиевые "косточки", которые она держит в коробке на коленях и передает, предварительно намотав бумажку.
Моя очередь, наконец, подошла, и я попала в руки широкоплечей, лет пятидесяти женщины, с густо накрашенным алым ртом. Глаза у нее были разноцветные, но голубые тени с блестками не давали рассмотреть точно. Длиннорукая, одетая в несвежий халат с желтоватыми разводами от неотстиранных красок для волос, она жестом фокусника подтолкнула меня к креслу и вокруг шеи моментально обвилось покрывало.
– Ноги! – суровый окрик уборщицы в темно-синем халате заставил меня буквально подскочить на вертлявом кресле. Недовольно стуча и шваркая шваброй, она кое-как вымела из-под кресла целую гриву спутанных волос предыдущей клиентки.
Сервис, однако.
– Что будем делать? – равнодушно задала вопрос парикмахерша, без спросу стянув с меня берет и ероша пальцами-сосисками пергидрольные лидочкины кудряшки. – Химия, покраска, понятно. Стричься как будем?
– Мне только стрижку, – заявила я.
– Так отросло же все, – удивилась тетка и достала расческу. – Тут надо однозначно красить. А то плохо смотрится.
– Не надо, – торопливо ответила я. – Подстригите меня, пожалуйста, на длину отросших волос.
– И что это за ерунда получится? – удивилась она. – Никогда так не стриглись.
– Будешь как тифозная, – густо хохотнула ее коллега от соседнего кресла, крашенная с "начесом" парикмахерша с одутловатым лицом, которая как раз намазывала шевелюру какой-то тощей девицы с выпирающими ключицами.
– Давай, я "легкую" химию сделаю? – великодушно предложила "моя" парикмахерша, запустив гребень в многострадальную лидочкину шевелюру. – Будет красивый объем. А подстричь каскад можно или даже гарсон. Хотя нет, гарсон на твою густоту не сядет.
– Не надо, – уперлась я, – состригите мне все, до отросших волос.
– Так ты же лысая будешь! – громко возмутилась тетка. – Где это такое видано! А потом люди начнут говорить, что Люба криворукая.
Народ, услышав шум, с любопытством подтянулся поближе к нам.
– Еще раз повторяю, – терпеливо пыталась объяснить я, – мне нужно…
– Да мало ли, что кому нужно! – рявкнула Люба. – Я тебе русским языком сказала – такое уродство стричь не буду! У нас, между прочим, репутация!
– Вы не имеете права, – окончательно потеряла терпение я. – Или стригите, как я хочу, или несите жалобную книгу!
– Ага! Разбежалась! – злобно ощерилась та и сдернула покрывало, – Иди, давай, отсюда, жалобщица, не задерживай очередь.
Я растерянно оглянулась, но на лицах женщин не нашла ни понимания, ни поддержки. Одни откровенно злорадствовали, другие возмущались, причем мной.
Поняв, что толку не будет, я встала с кресла и вышла в коридор, натянув берет обратно. Выйдя в вестибюль, который соединял правое (мужское) и левое (женское) крыло, я замешкалась, не зная, что делать дальше. Обычная короткая стрижка, которую носят многие женщины в мое время, здесь была воспринята как оскорбление великого искусства парикмахерства.
Дичь какая-то!
В общем, расстроилась я капитально. Придется теперь ждать, когда волосья отрастут на приемлемую длину, а до тех пор, видимо, буду париться в берете или носить косыночку, что ничем не лучше.
И чего эта грымза не захотела стричь – не пойму. Я вспомнила, как в фильме "Иван Васильевич меняет профессию", в самом конце, жена управдома стянула парик и у нее оказалась ультракороткая стрижка. Вот такую и мне сейчас и надо, раз волосы Лидочка так пережгла.
Вот ее же так постригли. А меня почему не хотят? Поудивлявшись таким зигзагам удачи, я решительно шагнула в мужское отделение.
Ну, а что, а вдруг не выгонят.
Не выгнали.
Не знаю, то ли моя мера неприятностей на сегодня закончилась, то ли звезды, наконец, сошлись куда надо, но в мужском зале был только ученик парикмахера, долговязый паренек в веснушках и с оттопыренными розовыми ушами.
– Привет, – улыбнулась я. – Слушай, там, в женском зале, большая очередь, а мне нужно постричься.
– Я женские стрижки не умею, – перепугался паренек и его кадык на длинной тонкой шее задергался.
– А мне нужно такую, почти, как у тебя, – успокоила его я, – такую ты же умеешь?
– Умею, – неуверенно выдавил юный парикмахер и мучительно покраснел.
– Ну вот и прекрасно, – успокаивающе улыбнулась я, уселась в кресло и стянула берет. – Состриги все волосы, оставь сантиметра три-четыре, до покрашенного. Хорошо?
– Хорошо, – растерянно пискнул паренек.
Он достал инструменты и, дергая за волосы и поминутно извиняясь, все-таки достриг меня, всего за каких-то полтора часа. Дважды он чуть не отрезал мне ухо, но приходилось терпеть.
Наконец, я глянула на результат в зеркало: на меня смотрела молодая женщина с коротким темно-русым ёжиком. Не красавица, но что-то эдакое уже есть, какая-то изюминка что ли появилась. В принципе сойдет, то есть лучше, чем было, но еще не так как хотелось бы.
– Одеколоном брызгать? – дрожащим голосом спросил парень.
– А какой одеколон? – не удержалась я.
– Есть "Шипр", "Тройной" и "Саша" – гордо ответил парикмахер.
– Пожалуй откажусь, – хихикнула я и, глядя, как он пошел красными пятнами, похвалила, – ты замечательно меня подстриг. Именно так, как я и хотела. Молодец.
Просияв, паренек взял с меня сорок пять копеек.
И вот я вся такая постриженная, обновленная, с выпиской из домовой книги, с довольным видом шагаю на работу по весеннему проспекту (берет я пока натянула обратно, чтобы не палиться перед начальством, что в рабочее время шляюсь по салонам красоты).