Глава 25
Люди говорят одно, а делают другое —
это один из самых забавных спектаклей,
которые предлагает нам жизнь.
Лиза, за несколько часов до описываемых событий
— Тебе, мать, конечно, виднее, — Васька снова сидит у меня на кухне, болтает своими длинными стройными ногами и уминает который по счету блинчик с вареной сгущенкой, пока мне кусок в горло не лезет. — Но Волков точно все правильно поймет?
Я обреченно закатываю глаза и продолжаю мерить небольшую комнатку рваными шагами, чудом не путаясь в полах длинного темно-зеленого платья с высоким разрезом на левом боку.
— Надеюсь, — устав от пустой беготни, я вскарабкиваюсь на подоконник и подтягиваю колени к груди в то время, как Аленка недовольно цокает языком.
— Но почему?
— Потому что я привыкла держать слово, — ехать на мероприятие с Аликом с самого начала не казалось мне слишком хорошей идеей, но я по-прежнему чувствую себя обязанной перед ним. Дурацкий характер.
Васька морщится, крутит пальцем у виска и смешно дует на горячий какао, я же пытаюсь нанести макияж на скорую руку. Под окном сигналит какой-то автомобиль, на столе разрывается телефон, а у меня стрелки пляшут вкривь и вкось. Поэтому, плюнув на это гиблое дело, я быстрым движением удаляю с века подводку. Придется тебе, Меньшов, терпеть меня не накрашенной.
Потискав на прощание не поправляющуюся от сладкого и мучного ведьму-Аленку, я торопливо спускаюсь вниз, чтобы столкнуться с белым великолепием, кое-как втиснувшимся в наш двор и вызвавшим ажиотаж у местных гопников и бабулек. Алик не стал изменять себе и арендовал белый лимузин с зеркальной крышей. И пусть я бы предпочла что-то менее броское, но кто бы меня спрашивал.
— Привет, — передо мной галантно распахивают дверь и помогают опуститься на кремовое кожаное сидение, заботливо отряхивают край платья, собравший пыль с асфальта, а я не ощущаю ничего, кроме холодной вежливой благодарности. Видимо, всему виной Волков и его всеобъемлющее влияние на меня и мою жизнь.
— Здравствуй, — улыбаюсь краешком губ и принимаю букет на этот раз оранжево-желтых роз.
— Насчет перерыва, — начинает, было, Меньшов, а я перекладываю цветы и отвлекаюсь на свежий алеющий порез на указательном пальце. Шиплю, слизываю кровь с кожи и пропускаю половину чужих слов мимо ушей.
— Я была абсолютно серьезна, Алик, — подтверждаю свои намерения, отодвигаясь, и утыкаюсь взглядом в окно, рассматривая проносящиеся мимо огни.
— Хорошо, к этому разговору мы вернемся позже, — мягко соглашается собеседник, не пытаясь сократить разделяющую нас дистанцию. — Только прессе об этом ничего не говори, пожалуйста.
Я помню, как много для него значит репутация и как тщательно он продумывает всякие пиар-кампании, и не собираюсь совершать никаких диверсий. Ровно до того момента, пока не осознаю весь масштаб «скромности» вечеринки, на которую меня притащили.
— Банкет на триста персон? Да тут одних фотографов человек десять! Меньшов, ты в своем уме? — мой приглушенный протест тонет в приветственных возгласах, а Алик торопливо передает меня на попечение ассистентке.
— Сейчас все поправим, босс, — лопочет тщедушная блондинка-анорексичка со стальной хваткой бульдога и заталкивает меня в какую-то каптерку, где свою жертву уже ждут стилист с визажистом.
В рекордно короткие сроки Лизу Истомину превращают в ходячее пособие по профессиональному макияжу: на веках мерцают перламутровые тени, скулы выделены хайлайтером, а желание убивать стремится к бесконечности. Так что обратно я выскакиваю с намерением высказать жениху все, что о нем думаю, и даже больше, да так и застываю с некрасиво открытым ртом.
— Когда вы планируете сыграть свадьбу? — усиленный микрофоном звонкий голос журналистки разлетается по всему залу и противно звенит у меня в ушах, когда Меньшов озвучивает совсем не то, что мы обсуждали.
— Мы с Лизой поженимся через месяц.
Нелепица эхом отскакивает от стен с причудливой узорной лепниной и заставляет плотно зажмурить веки, лишь бы не видеть лучащихся лицемерной радостью физиономий. Я душу на корню порыв устроить Алику допрос с пристрастием, потому что пробраться к нему сквозь оживленно галдящую толпу попросту нереально, и начинаю протискиваться к выходу.
— Мои искренние поздравления, Лизавета, вы такая счастливица, — с энтузиазмом частит сухонькая старушка в бархатном бордовом платье с увесистым бриллиантовым колье на тонкой шее, и мне с трудом удается вырвать руку из ее цепких загребущих лапок.
До заветной двери остается каких-то метров двадцать, но, честное слово, легче преодолеть полосу с препятствиями и убедить собственного отца, что я нормально питаюсь и вовремя ложусь спать. Незнакомые люди то и дело норовят заключить меня в тесные объятья, в которых становится неуютно, и напоследок урвать еще кусок внимания и запилить в инсту селфи с будущей женой известного продюсера.
В общем, в коридор я вываливаюсь изрядно потрепанная, красная, как рак и злющая, как тот черт, которого кузнец Вакула заставил в Петербург за черевичками гонять (речь идет о героях повести Н. Гоголя «Ночь перед Рождеством» — прим. автора). Спотыкаюсь о скомкавшуюся ковровую дорожку, путаюсь в адовом платье, сковывающем движения, и отпускаю такую витиеватую матерную тираду, что швейцар в парадной ливрее сначала пунцовеет, а потом сравнивается цветом с алебастровым бюстом на постаменте.
— Лиза! — за спиной раздаются торопливые шаги и полный осуждения возглас, призванный вернуть меня в русло порядка и послушания. Только вот срабатывает он с точностью до наоборот, раскручивая сжатую до предела спираль.
— Двадцать восемь лет, как Лиза, и дальше что? — в мире не так много вещей, которые я не люблю, но среди них совершенно точно шантаж, обман и давление. И во все это Меньшов умудрился вляпаться.
— Ты не можешь так просто уйти! Нас ждут гости. Пресса, — Алик очень старается сохранять самообладание, но его дрожащие пальцы, сковавшие мое запястье, выдают его волнение с головой.
— Если наши договоренности для тебя ничего не значат, тогда я, тем более, никому ничего не должна, — объяснять взрослому серьезному человеку прописные истины не хочется. Хочется поскорее избавиться от чужого липкого внимания, выйти на улицу и вдохнуть полной грудью, поэтому я стряхиваю превращающееся в неприятное прикосновение и произношу достаточно громко, чтобы Меньшов мог слышать: — скажи им… не знаю, что у меня мигрень.
И пока Алик ловит ртом слова, распавшиеся на разрозненные слоги, я выскакиваю на ступени, с силой грохая за собой дверью. Легкий ветерок снова путается в волосах, запах чего-то свежего и цветущего забивается в нос, но не это заставляет сердце сначала замереть, а потом забиться быстрее. Знакомая фигура в футболке, выделяющейся белым пятном на фоне густой темноты, и расстегнутой кожаной косухе стоит, прислонившись к блестящему металлическому боку байка. И я на все сто двадцать процентов уверена, что Волков сейчас расслабленно ухмыляется краешком губ.
Я, кажется, взвизгиваю и, не чувствуя земли под ногами, мчусь ему навстречу. Локомотивом врываюсь в распахнутые объятья и висну у Сашки на шее, будто дорвавшаяся до бананов обезьяна или ребенок — до елочных игрушек.
— Слава богу, ты приехал, — прижимаюсь к нему, упиваясь затапливающим меня изнутри покоем, и с удовольствием ныряю в насквозь пропахшую его запахом куртку. И даже без лишнего писка позволяю натянуть на себя балаклаву и шлем: — забери меня отсюда, пожалуйста.
И Волков не заставляет просить его дважды. Убедившись, что молния у меня на куртке застегнута наглухо, ладони надежно приклеились к баку, а туфли на высоком неудобном каблуке остались стоять на обочине и не будут мешать, он поворачивает ключ в замке зажигания и плавно выруливает на асфальтовое покрытие. И мне совсем нет дела, что позади нескладно ругается Алик, а в каморке валяется мой клатч с разряжающимся мобильным.