Глава 28
Страх овладевает нами в тот
момент, когда мы поддаемся ему.
Лиза
Недалеко от подъезда припаркован новенький «Уаз Патриот», поблескивающий краской только с завода. Наглядно иллюстрирующий, что новость о пополнении полицейского автопарка вовсе не фейк, как подумали мы с Ванькой. Так что в отделение я еду почти как королева — с повышенным комфортом для той, кого, возможно, подозревают в убийстве.
Но пока никаких обвинений не прозвучало, и доблестные сотрудники всем своим поведением демонстрируют, что они больше не те менты из девяностых и президентская реформа прошла вполне успешно. Никто не пытается хамить или защелкивать на запястьях наручники, и мне должно быть спокойно рядом с блюстителями порядка.
Но мне не спокойно. Под ложечкой неприятно сосет, и хочется выпрыгнуть из автомобиля на ближайшем светофоре. И я бы, скорее всего, так и сделала, если бы с левой стороны от меня не сидела хмурая Смолкина, а справа на полсиденья не развалился дымящий «айкос» Трофимов.
Дорогу я не запоминаю, тупо пялясь в одну точку перед собой, и пару раз порываюсь залезть в сумку, но ее изъяли вместе с нехитрым содержимым и упаковали в прозрачный пакет. Та же участь постигла и всю мою одежду, и постельное белье, а вот телефон в квартире Калугиной так и не нашли, усложнив до максимума задачу связаться с Сашкой и сообщить ему, что здесь вообще происходит.
В тишине выгружаемся перед серым двухэтажным зданием и так же молча проходим мимо дежурных. Смолкина исчезает в одном из многочисленных кабинетов сразу за поворотом, мы же с майором идем до самого конца длинного узкого коридора. Николай Сергеевич открывает щербатую деревянную дверь, пропуская меня вперед, и источает участие и дружелюбие, но я не обманываюсь и внутренне готовлюсь к любому повороту событий.
— Капитан Петров занимается вашим делом, — ставит меня перед фактом Трофимов и удаляется, пока я опускаюсь на твердый стул с неудобной спинкой и шумно выдыхаю, напарываясь на злобный прищур холодных льдисто-голубых глаз. Что ж, видимо, игра в плохого-хорошего копа уже началась.
— Что вы делали в квартире Калугиной Анжелики Юрьевны, — со скоростью пулеметного выстрела вопрос летит мне в лицо, а чужие тонкие узловатые пальцы выбивают раздражающее стаккато по столу. Играя на моих истончившихся нервах и отвлекая от лежащего вверх ногами листка.
— А в качестве кого вы меня допрашиваете? — как утопающий за соломинку, хватаюсь за осенившую мою светлую голову мысль и складываю на груди руки, стараясь максимально дистанцироваться от неприятного мужчины лет тридцати. Крылья его носа раздуваются, брови сведены к переносице, и это мне совсем не нравится.
— В качестве свидетеля, — вынужденно отвечает он и припечатывает, проверяя реакцию: — пока что.
И я дергаюсь, потому что страх липким холодом проносится по венам и заставляет конечности неметь. Изо всех сил душу приступ паники, рисующий перспективу угодить в камеру на неизвестный срок, и облизываю пересохшие губы.
— Во сколько вы пришли вчера к Калугиной домой?
— Вы не зачитали мои права, — я умудряюсь собрать воедино пляшущие буквы и даже понять смысл написанного на спасительной бумажке. Ежусь, прячу сжатые кулаки в карманы свободной толстовки, но не собираюсь сдавать занятых позиций.
— До х**а умная, да? — крик разносится по маленькому помещению и, кажется, отскакивает от стен. Петров приподнимается и, нависая надо мной, с грохотом опускает ладони на стол.
— Я обязательно подам на вас жалобу, как только отсюда выйду, — я не отстраняюсь от него и стараюсь звучать уверенно и не подавать вида, что этот высокий худой мужчина с острыми скулами и выступающим кадыком пугает меня. До трясущихся поджилок, до кома в горле и пелены перед глазами. И я знаю, что он раздавит меня, если увидит хоть что-то отдаленно похожее на страх, поэтому я надменно кривлю губы и высоко вскидываю подбородок. Чему-чему, а блефу столица меня научила.
— Да жалуйся куда хочешь, — смеется Петров, уверовавший в собственную безнаказанность, но от меня все-таки отодвигается. — У нас от Калугина полный карт-бланш, и ничего нам за это не будет. Он тут всем башни открутит, если его дочка не объявится в ближайшее время.
— Я не буду давать никаких показаний без адвоката, — несмотря на ухнувший в пятки желудок и жуткую дрожь, мой голос звучит твердо, и я не останавливаюсь на достигнутом, окончательно выводя товарища капитана из себя наглым: — я имею право на звонок.
— Сука! — летит мне куда-то в макушку, потому что собеседника я игнорирую, увлеченно рассматривая лежащий на краю стола протокол. Петров делает несколько нервных вдохов и выдохов и выскакивает из кабинета, напоследок выплевывая: — ничего тебе не положено. Сиди здесь.
Местный слегка обшарпанный потолок не выдерживает такого демарша в исполнении товарища капитана, и здоровенный кусок штукатурки плюхается на пол прямо перед моим носом. Заставляя отодвинуться подальше от этого непотребства и вспомнить добрым словом всю родню Петрова по материнской линии. И, учитывая мой весьма богатый словарный запас и любовь к литературе, этот процесс затягивается на пять минут.
Выдав примерно месячную норму отборного русского мата, я длинно выдыхаю, внезапно понимая, что мне полегчало. Онемение, сковавшее тело, отступило, первая паника схлынула, и постепенно возвращается способность рассуждать здраво. Спасибо хорошим генам и железной папиной выдержке. Потому что только сильный духом человек мог столько времени терпеть закидоны моей матери, да еще и оставить ей двухэтажный дом после развода, не попросив компенсации.
— Вам бы нервишки подлечить, товарищ капитан, — бормочу себе под нос, огибая стол и по очереди открывая незапертые отделения тумбочки: вдруг в каком-нибудь из них найдется мобильник.
Но пока мне встречается только куча хлама: поломанный степлер, залитый кофе ежедневник, невнятные каракули-чайки на маленьком квадратном листе и даже визитка в небезызвестный стриптиз-клуб неподалеку от Сашкиного офиса. С едким смешком я разглядываю черно-розовый клочок картона и взволнованно подпрыгиваю, когда распахивается входная дверь.
— Лиза?! — в блеклых, будто выцветших, голубых глазах Меньшова плещется изумление пополам с осуждением, пока я со скоростью застигнутого врасплох воришки распихиваю обнаруженные предметы по ящичкам.
— Привет, Алик, — кокетливо хлопая ресницами, я машу ему рукой, возвращаясь на прежнее место, и устраиваюсь на стуле, закинув нога на ногу. Пожалуй, еще пара часов, и я здесь окончательно освоюсь и под звук упавшей челюсти Петрова попрошу принести мне двойной американо и сэндвич с курицей. Проголодалась, жуть.
— Истомина, ты чем думаешь? Это не Москва, у меня нет связей, чтобы просто так тебя отсюда вытащить, — его голос срывается на две октавы выше в то время, как я качаюсь на скрипящем предмете мебели и откровенно не врубаюсь, почему мой несостоявшийся жених так зол. В конце концов, я больше не его проблема, и странно, если он считает иначе.
— А может, мне здесь нравится? Номер люкс, персонал приветливый. Никто не звонит, не тревожит — мечта социофоба (человек, которого одолевает страх иррациональной природы перед выполнением действий, подразумевающих всевозможные виды взаимодействия с социумом — прим. автора), — на моих последних словах Меньшов закашливается и начинает неумолимо краснеть, ну а я ничего не могу поделать с проснувшимся сарказмом. Мой организм всегда нестандартно реагирует на критические ситуации. И, положа руку на сердце, я предпочитаю черно шутить, чем заливать все вокруг бессмысленными слезами.
— Ты слишком спокойна для той…
— Кого подозревают в убийстве? Так я ни в чем не виновата, и им придется меня отпустить, — скрещиваю руки на груди и внимательно изучаю собеседника. Образ рыцаря на белом коне трескается и опадает разрозненной мозаикой, а картина происходящего перестает складываться. Если Калугин там рвет и мечет, почему Алика пустили ко мне?
— Лиз, ты совсем мне не рада? — я вижу, что мое тихое равнодушие больно бьет по внушительному продюсерскому самолюбию, но не хочу врать. Поэтому выразительно молчу, рассматривая капли дождя, стекающие по стеклу, и совсем не предполагаю услышать злобное: — Волкова своего ждешь? Только что-то принц на белом коне не торопится тебя спасать. Или наигрался, и на хрен ему не сдались твои неприятности?
Я старательно удерживаю надменно-безразличную маску, пока внутри все рвется, обливаясь кровью. Коктейль из страхов и сомнений ударяет в голову, вынуждая в сотый раз гадать, где Александр и тревожится ли он вообще обо мне. А может, ему и, правда, проще сделать вид, что не было ни чувств, ни романа, ни Лизки Истоминой?
Меньшов уходит, стирая зубовную эмаль и крепко стискивая кулаки, я же остаюсь наедине с горчащим ядовитым послевкусием, грозящим пошатнуть мой мир. Стискиваю виски пальцами — ощущение театральности постановки не покидает.