Глава 27
— Как за один день ты умудрилась
столько накосячить?
— Я рано встала…
Лиза
«Бам!»
Воображаемые колокола бьют в воспаленном мозгу, заставляя разлепить налитые свинцовой тяжестью веки. В глаза словно насыпали песка, язык прилип к небу, а конечности сковало противной липкой слабостью.
«Истомина, нельзя в твоем возрасте столько пить!»
Сашкин голос издевательскими интонациями вибрирует в голове, пока я медленно приподнимаюсь в кровати и пытаюсь осмотреться. Стены, мебель, шторы — все вокруг розовое, как будто я попала в чертов домик Барби или в спальню к Пэрис Хилтон. Кто еще в здравом уме будет терпеть подобное безобразие?
С грацией не отошедшего от зимней спячки гризли опускаю ступни на кораллового цвета ковер и морщусь. Тело ломит как после недельной болезни, ноги же совершенно не хотят нести свою хозяйку в ванную, которая, судя по безобразным бурым подтекам на бывшей некогда белой рубашке и джинсах мне совершенно необходима. Сознание так же отказывается идти на сотрудничество, не желая выдавать информацию на тему: что я делаю в чужой квартире и кто учинил весь этот погром.
«Что я вчера натворила, а?»
Прокручиваю несколько раз не праздный вопрос и, не находя на него ответа, зависаю перед раковиной. Рассмотреть свое отражение в разбитом вдребезги зеркале не удается, отчего вздох облегчения вырывается из легких. Может, оно и к лучшему? Бьюсь об заклад, что выгляжу сейчас как стриптизерша-танцовщица после двух ночных смен. Или как вампир, которого посадили на бескровную диету. Одним словом — отвратительно.
Чувствую себя не лучше. Тошнота волнами подкатывает к горлу, зрение расфокусировано, а пальцы трясутся, как у алкоголика дяди Коли из соседнего подъезда. Пожалуй, хуже мне было только тогда, когда мы нажрались с Аринкой до фиолетовых соплей, отмечая отъезд ее непутевого братца из первопрестольной.
Медленно открываю вентиль новомодного крана и засовываю голову под ледяные струи, не боясь испортить остатки вчерашнего макияжа. Вряд ли после зажигательной пати на хате там есть что спасать, а вот клубящийся в районе затылка туман разогнать было бы неплохо.
Сознание возвращается урывками, но я упрямо цепляюсь за хвост проносящейся мысли и все-таки вспоминаю о визите Анжелики в «Кабриолет». Дальше становится чуть проще. По кусочкам восстанавливаю дорогу к жилому комплексу и даже частями воспроизвожу состоявшийся разговор. Правда, никак не объясняющий, чем закончилась наша беседа и где сейчас носит Калугину.
«Да не могло ж меня так от одного шампанского размазать?!»
Привыкший к куда более высокоградусному алкоголю организм согласно урчит, сигнализируя о недостатке еды в многострадальном желудке, и я осторожно по стеночке ползу в кухню. Во-первых, потому что мой вестибулярный аппарат еще не готов к бравым подвигам, а, во-вторых, потому что риск напороться на осколки стекла велик. И вряд ли поездка в больницу, чтобы наложить швы — предел мечтаний в это полное странностей утро.
Впрочем, разгребать бедлам в Калугинской обители зла, который мы с Анжеликой, наверное, сами и устроили, мне тоже не улыбается. Кухня встречает разбитыми бутылками, расколотыми на несколько частей тарелками, фонтаном засохших темно-бордовых брызг на молочно-белом ковре и сиротливо ютящимися останками салата на дорогом кожаном кресле из Италии.
«Твою мать!»
И пока до меня очень медленно доходит весь масштаб случившегося Апокалипсиса, взгляд утыкается в знакомую сумочку, брошенную на кухонном столе. С перепуга я воздаю хвалу египетским и всем языческим богам и, демонстрируя чудеса баланса и равновесия, преодолеваю полосу препятствий на полу. В клатче находится и маленькая записная книжка, и самое необходимое из косметики, и талон о записи к врачу на следующей неделе, только так нужный сейчас телефон как сквозь землю провалился.
С грустным вздохом я вскарабкиваюсь на высокий барный стул и обнимаю себя за плечи, когда входная дверь с грохотом врезается в стену. Надежда на возвращение хозяйки квартиры тает одновременно с появлением на пороге кухни темноволосого мужчины примерно сорока лет.
— Истомина Елизавета Андреевна? — затянутые в форму парни, маячащие у него за спиной, только усугубляют дурное предчувствие, и я судорожно сглатываю. Похоже, неприятности только начинаются.
— Да, — мой голос скрипит, как будто я болею ангиной, и я откашливаюсь, мечтая провалиться сквозь землю. Потому что агатово-черные глаза сотрудника правоохранительных органов слишком внимательно изучают мою скромную персону, отчего становится совсем уж не по себе.
— Кем вам приходится Калугина Анжелика Юрьевна? — пока что никто меня ни в чем не обвиняет, но интуиция орет благим матом, сигнализируя о том, что мои дела плохи.
— Просто знакомая, — я неуклюже поджимаю пальцы ног, выдерживая чужой тяжелый взгляд, и передергиваю плечами. — Я надеюсь, законом не запрещено водить дружбу с семьей главы администрации?
— Нет, конечно, — как-то нехорошо усмехается уголком пухлых губ темноволосый и предельно вежливо интересуется: — и где сейчас ваша просто знакомая?
— Я… не знаю, — признание из моих уст звучит жалко и неубедительно, а куча битого стекла на полу явно не добавляет мне очков в глазах мужчины и женщины, застывших в проеме. Громким шепотом обсуждающих назревающий скандал и косящихся на меня так, словно я подхватила, по меньшей мере, чуму.
Внутренности скручивает тугим узлом, а холодок бежит вдоль позвоночника, когда сквозь вату до моего сознания доносятся популярные в детективных сериалах слова, вроде «понятых», «осмотра места происшествия» и «задержания по подозрению в убийстве». Я отчаянно мотаю головой, не желая свыкаться с неприглядной действительностью и не сразу замечаю протянутую мне корочку.
— Елизавета Андреевна, я могу надеяться на сотрудничество? — получив мой утвердительный кивок, майор Трофимов Николай Сергеевич несколько расслабляется и уже не сканирует меня своими черными глазами-бусинами. Он поправляет воротник форменного кителя и, сверившись с какой-то бумажкой, доверительно шепчет: — к нам поступил сигнал, и мы не можем не проверить сообщение о совершенном преступлении. Вы, действительно, не знаете, где сейчас может находиться Анжелика Юрьевна?
— К сожалению, нет, — беспомощно развожу руками и стараюсь казаться максимально открытой и искренней, умалчивая о том, что ничего не помню о вчерашнем вечере.
Могла я в порыве ревности прирезать Калугину, спрятать где-нибудь труп и после этого спокойно отключиться у нее на кровати? Зная мой взрывоопасный нрав, вполне. Чисто теоретически. А вот практически, учитывая, что меня наверняка бы заметили соседи или консьерж, а происходящее бы записали многочисленные камеры на выходе из подъезда — вряд ли.
— Елизавета Андреевна, боюсь, что буду вынужден попросить вас поехать в отделение до выяснения некоторых обстоятельств, — я все еще мечтаю проснуться и убедиться, что все это дурной сон, но маячащий перед носом майор, к моему огромному разочарованию, никуда не хочет исчезать. Напротив, он наверняка хочет раскрыть дело, поймать преступника и повесить себе еще одну звездочку на погоны. — Вы, конечно, можете отказаться…
— Но это будет расценено, как попытка помешать следствию?
Вместо ответа я получаю указание переодеться и послушно иду в спальню за сотрудницей, которую вызвал Трофимов. Девушке вряд ли больше двадцати пяти — двадцати шести лет, а еще, судя по сжатым в тонкую линию губам, ей совсем не нравится порученное задание.
— Тяжелый день? — хмыкаю я, брезгливо расстегивая блузку и стараясь не вляпаться в потеки, которые на поверку могут оказаться засохшей кровью. Ныряю в свободную серую толстовку, любезно протянутую мне, и неожиданно нахожу участие в красивых светло-зеленых глазах, умело очерченных угольно-черной подводкой.
— Ты имеешь право не свидетельствовать против себя, поняла? Что бы ни случилось, ничего не говори следователю и ни в чем не признавайся, — бормочет девчонка одними губами и порывается еще что-то добавить, но не успевает. Потому что из-за двери доносится нетерпеливое громогласное «Смолкина, какого хрена вы там копаетесь?!».