39

Я открываю рот и практически сразу закрываю. Ну не умею я блеять как овечка!

Но следы на его лице, появившиеся по моей причине, все же убеждают меня научиться.

Приходится быстро разгрызть конфету во рту, и от каждого хруста леденца у Раневского дергается верхняя губа.

Торопливо сглатываю и прочищаю горло.

— Вызывали, Ян Илларионович?

Полнейший покерфейс. Лишь дрогнувший мускул на его напряженной челюсти кричит, что мне нужно лучше блеять.

Смесь растерянности и раздражения зудит в горле, пока я судорожно подбираю в голове самые искренние извинения.

— Может быть, кофе? — Уголки моих губ дрожат от неестественной улыбки. — Или компресс? — осторожненько так. — Я знаю один рецепт…

— Замолчи, — жесткая команда и такое же жесткое движение гладко выбритым подбородком, будто он хотел им отсечь мне голову. — Сядь.

Та-а-ак… Работа же важнее, чем желание послать его в жопу?

С неловким выражением лица «упс», я делаю несколько шагов, на расстоянии вытянутой руки вытаскиваю стул и сажусь как можно дальше.

Во-первых, чтобы Раневский не учуял вчерашний день, потому что конфетка, кажется, делает только хуже.

Ну, а во-вторых, так мне подсказывают инстинкты самосохранения.

— По поводу вчерашнего, — аккуратно начинаю я, скользя пальцами по гладкой столешнице. — Я бы хотела извиниться. Мое поведение… оно было… неприемлемым.

— Ты хотела сказать отвратительным? — Раневский душит меня пристальным взглядом.

Я измученно гримасничаю.

— Ну не совсем, скорее недопустимым. И такого больше не повторится, мне искренне жаль, что вы пострадали, и я готова загладить свою вину.

Мои слова повисают в потрескивающем напряжением воздухе слишком двусмысленно, и я спешу исправиться.

— Я в профессиональном смысле… отработать… или, может, вы все же согласитесь на рецепт моего компресса? — Убираю руки на колени и хлопаю ресницами.

Хотя я не уверена, что сегодня мне стоит кокетничать со своим выхлопом.

Раневский наблюдает за мной как коршун… с подбитым глазом.

Но это единственный дефект, выдающий хаос в его идеальном образе.

Широкие плечи поднимаются и опадают, натягивая черную ткань рубашки, густые волосы уложены в лучших традициях Кена, даже галстук…

Правда, мне кажется, он чересчур затянут. Может, в этом причина, что он сидит тут как трехголовый цербер?

Кислород не поступает в должном количестве, и он не услышал моих извинений.

Осторожно, будто от моего движения зависит успех какой-нибудь операции, я складываю руки на столе и, чуть прищурив один глаз, пищу тоненьким голоском:

— Простите? — Ослабляю вымышленный галстук на шее: — Может… ослабить чу-чуть?

— Прекрати лебезить, — раздраженно требует он, затем хватает стопку листов и протягивает мне.

Я смотрю на них, вымученно закусив нижнюю губу.

Затем поднимаю взгляд на Раневского, и желание спросить, что это, отпадает само по себе.

Забираю стопку документов, первый из которых — соглашение о неразглашении.

Нехорошее предчувствие ползет по горлу, и я чувствую, как от лица отливает кровь. Снова смотрю на Раневского.

— Подписывай, — бросает он грубо.

Я нервно сглатываю и возвращаюсь к изучению документов. И уже знаю, что все это значит, но с губ все равно срывается взволнованный вопрос:

— Что это?

Раневский окидывает меня острым взглядом, прежде чем делает выстрел:

— Ты уволена.

Я в ужасе смотрю на него. У меня кружится голова, а сердце пульсирует в самом горле. Но меня добивают без какого-либо сожаления:

— Сегодняшним днем. Подписывай, собирай свое барахло и исчезни из моего офиса.

Мое дыхание неровное и частое.

— Н-но мне нужна работа…

— Я заплатил достаточно, — язвительно напоминает он. — Тех денег тебе хватит на несколько месяцев, так что найдешь новую. Не прибедняйся.

Я вскакиваю со стула, но тут же хватаюсь за края стола, потому что не уверена сейчас в своих ногах.

А еще я не уверена, что сдержусь и не запущу в этого козла чем-нибудь.

— Я уже внесла часть за ипотеку… и н-не уверен-а… — Мой голос дрожит. — Ян… мне нужна эта работа. Да, вчера я повела себя отвратительно, и мне искренне жаль, я готова возместить ущерб, перестирать все твои вещи…

Его лицо кривится.

— Хватит, — произносит он раздраженно и разочарованно одновременно. — Ты не подходишь мне.

У меня подкашиваются колени, и я изо всех сил держусь за стол.

— Ну перебрала я, ну с кем не бывает…

— Не заставляй меня вызывать охрану, — резко пресекает он меня.

Мои глаза лезут на лоб. А потребность защититься рвет когтями изнутри.

Я пыхчу, ноздри раздуваются.

— Ты не можешь меня уволить! — кричу я в отчаянии. — Я отлично выполняла всю свою работу!

— Слишком самоуверенное заявление, — фыркает он. — И к слову, я могу тебя уволить. Уже это сделал. Лучше скажи спасибо, что не уходишь с волчьим билетом: другой на моем месте сделал бы именно так.

Мои руки сжимаются в дрожащие кулаки.

— Я напишу заявление! За харассмент! — бросаю вслепую угрозы, которым он даже не даст дойти до суда.

— Попробуй. Доказательства есть?

Жар клубится в груди. Я задыхаюсь. Меня трясет.

— Увольняешь меня, потому что не можешь удержать свой член в штанах?

Раневский качает головой, надменно усмехаясь.

— Это смешно.

Я отталкиваюсь от стола. Если толкну его стул, и он вылетит в окно, это сочтут за самоубийство?

— Сделаешь шаг ко мне, и я вынужден буду вызвать охрану, — предупреждает он, будто читает мои мысли. Козлина!

Тяжело дыша, я хватаю документы, ручку и, наклонившись, наспех ставлю везде свою подпись, затем собираю их в охапку и, приблизившись, кладу осторожно на его стол.

Раневский мгновенно напрягается, будто ожидает удара, но вместо этого я наклоняюсь к нему, вцепившись в подлокотник, и рычу ему на ухо:

— Трусливый ублюдок.

А потом разворачиваюсь и пулей вылетаю из кабинета. На лету хватаю сумку и — прочь. Прочь, прочь, прочь. Охраной он пугает. Ненавижу!

Бью кулаком по кнопке лифта и прячусь от всех в самом углу.

Смотрю в потолок, чтобы сдержать слезы.

Ты не будешь плакать из-за того подонка.

А когда парочка жалкой влаги все-таки ускользает, я смахиваю ее и опускаю голову как раз в тот момент, когда дверцы распахиваются в подземном гараже.

Я почти уже жму на закрытие дверей, но в этот момент выхватываю боковым зрением что-то яркое.

Как вспышка.

Я вижу этот кислотный цвет, он манит меня, как пламя — мотылька, но только я заставлю это пламя сжечь само себя.

Я даже не отдаю себе отчет, что вышла из лифта и уже стою над тачкой Раневского с маникюрными ножницами в руках, как маньяк над своей жертвой.

Но, я считаю, люди должны знать придурков в лицо.

Буква за буквой, я с садистским удовольствием соскабливаю краску на капоте: «Осторожно, Король Сифилиса». А рядом старательно вырисовываю член. Дохленький. Как и мое исчезающее чувство вины за вчерашнее.

Сдув с ножниц остатки краски, как дым с пистолета, бросаю инструмент в сумочку и довольная сатисфакцией ухожу с места преступления. Туше, босс. Бывший босс.