5

Машина трогается с места, и раздается глубокий бесстрастный голос Раневского.

— Мои подружки не совсем подходят на эту роль. Твоя кандидатура идеальна.

Дыхание тяжелеет, во мне закипает какая-то глубокая, женская обида, и мой голос звучит натянуто:

— Что так?

— Мои предки, скажем, пуританских взглядов. Ты скромная по природе, тебя не нужно этому учить, и вся вот эта мимишная мишура вокруг тебя, ну, она как бы подкупает. И к тому же у меня нет времени на поиски другой кандидатуры. Так что да, ты идеально подходишь.

Нет… он король мудаков!

Я поворачиваю голову в его сторону, наблюдая за тем, как он следит за дорогой и одновременно переписывается в телефоне.

Что еще больше обесценивает мое нахождение в этой долбаной машине.

То есть ему даже в голову не пришло попросить меня помочь ему по-человечески или хотя бы посмотреть на меня…

— И как это понимать? — выходит из меня сдержанно. — Я недостаточно хороша для вас, но отлично подойду в качестве пуританской невесты для знакомства с родителями?

Поглядывая на дорогу, он что-то печатает в телефоне и усмехается.

— Невеста. — Дергает уголком губ и качает головой. — Ты слишком-то не мечтай. Мне просто нужно, чтобы предки от меня отстали. Скажем так, хочу отбелить в их глазах свою репутацию, усыпить их бдительность по поводу всех моих подружек.

«Заебешься отбеливать», — шкворчит на языке, как капля воды в разгоряченном масле, но я проглатываю столь непозволительную в моем положении грубость.

Меня аж потряхивает.

Провожу дрожащими руками по бедрам и переключаю взгляд на дорогу, представляя, как сижу за рулем этой машины и переезжаю этого долбанного мажора на пешеходе. Снова и снова.

Эта картина немного остужает мой пыл, и мне удается выдать ровным тоном и даже почти безразлично:

— В любом случае ответ нет. У вас большой послужной список, Ян Илларионович, думаю, любая будет вне себе от счастья оказать вам такую честь!

Ну вот, я опять завелась.

— Не припомню, чтобы я спрашивал твоего мнения.

Несколько секунд тупо моргаю, напоминаю себе, что, несмотря на все презрение к этому мудаку, платит он действительно хорошо и вряд ли я найду что-то более выгодное, но нет… не могу. Я не рабыня!

— Правильно ли я понимаю, — веду плечами, вжимая пальцы в бедра, — это было не просьбой и даже не предложением, а просто приказом?

— Невеличкина, давай без драмы, ты моя помощница, так что, считай, на один вечер я тебя повысил…

— Да ты совсем охренел?

Я затыкаюсь, красная пелена быстро сходит с глаз, ее смывает холодная волна ужаса и осознания, что я только что подписала себе приговор. Но нахер его.

— Мы перешли на ты? — Раневский удивленно вскидывает брови.

— Да, мать твою, мы перешли на ты, — психую я еще больше от его насмешливой реакции. — Потому что мы не в офисе и ты сейчас не мой босс, чтобы раздавать команды!

— Напомню, рабочее время не окончено.

Я поворачиваюсь к нему и вскидываю ладони, наплевав на дефицит пространства.

— Так и верни меня в офис. Я не собираюсь никого из себя строить! Я устраивалась на должность помощницы, а не актрисы! И уж точно в мои обязанности не входит притворяться девушкой на вечер!

— Невеличкина, бля… — Он проглатывает последнее слово, явно сдерживая мат.

И ему дается это тяжело, судя по крепко стиснутым кулакам на руле.

Делает глубокий вдох и… мать честная, пробует повести себя по-человечески?

— Послушай… — Он хмурится, будто что-то пытается вспомнить. — В общем, давай без истерик. Я заплачу…

— Останови машину! — требую я, переходя на крик.

Вся его человечность сводится к тому, что все можно купить.

Боже, он невыносим!

— Прекрати истерить, тебе, блядь, ужасно не идет это.

— Мне все равно! Останови эту долбаную машину!

— Я не понимаю, почему ты ведешь себя как истеричка. Я же сказал, что заплачу. Сможешь купить себе еще какую-нибудь брендовую поебень или что ты там любишь. — Он делает небрежный жест рукой.

Вдох. Выдох.

— Единственное, чего я хочу, — мой голос подрагивает, — выйти из этой чертовой машины.

Раневский ничего мне не отвечает, но в образовавшейся тишине я могу уловить скрежет его зубов, когда он сворачивает на обочину.

С невероятным чувством облегчения хватаюсь за ручку, но меня останавливает жесткий голос:

— Выйдешь из машины — и подпишешь себе увольнение.

Я резко оборачиваюсь и встречаюсь с парой жгучих глаз на непроницаемом лице Раневского. Будто он уже наперед знает, что я никуда не денусь.

— Ох, а я думала, ниже падать некуда, — шепчу в сердцах, до боли стискивая дверную ручку.

— Тебе нет. Поэтому задумайся, готова ли ты потерять работу, за которую тебе платят необоснованно хорошо.

Жар поднимается вверх, охватывает грудь и устремляется раскаленной лавой по горлу, а затем вспыхивает на щеках.

Меня трясет.

От злости к парню напротив, от презрения к самой себе.

Потому что я знаю, что не могу себе позволить потерять эту работу.

Не сейчас.

Так что я усмиряю гордость, которая прямо сейчас попадает под каблук моей туфли.

Тяжело сглотнув, киваю и закрываю дверь, не сводя взгляда с лица босса-мудака, но оно остается непроницаемым, за исключением дернувшейся щеки.

— Выбор без выбора, — выдыхаю с горькой досадой.

— Я предоставил тебе выбор. И ты только что его сделала.

Да, действительно, но не думай, мудак, что не ответишь за это унижение.

— Да. Сделала. Доволен?

Он язвительно улыбается и окидывает меня взглядом.

— Буду доволен после того, как отвезу тебя к стилистам.