59

Мы сидим растрепанные и запыхавшиеся. Между бедер все влажно и скользко. Моя грудь изнывает от его пощипываний. Раневский тоже едва дышит. Его идеальный видок потрепан. Будто мы с ним прошли ядерную бомбежку, а не потрахались на всех поверхностях кухни, разворотив все к херам собачьим.

Что. Это. Вообще. Было.

Хочется похлопать себя по щекам. Но сил нет даже поднять руку. Раневский вытрахал из меня все, что во мне бурлило.

Я даже не успела понять, как мои домашние штаны полетели вниз вместе с трусиками, а задница содрогнулась от шлепка. А дальше… дальше все как в тумане.

Его член во мне. Рык Раневского обжигает затылок, пальцы проскальзывают в рот и его грубое: «СОСИ!»

Безумие! Безумие, что это заводит меня даже сейчас! Я больная?

Закрываю глаза.

Раневский хватает меня за волосы и толкает грудью на столешницу, грубый, жадный, такой, как мне нравится… О, боже…

Тру виски. Хватит!

Кажется, в ушах до сих пор эхом разносятся шлепки его бедер о мои ягодицы. Стоны вперемешку с гортанным рычанием.

Как мне может нравиться это животное?! Как я могу кончать, пока его член во мне работает как поршень…

Открываю глаза и делаю шумный вздох.

Дрожащими руками приглаживаю волосы, которые этот мудак варварски привел в беспорядок, как и все мое тело, которое трепещет в его присутствии.

— У меня есть дела, — бросаю с намеком, чтобы он свалил из моей квартиры, но внутри мажет от угасающих волн оргазма. И я злюсь, что секс с этим придурком становится чем-то неизбежным.

— Мы не поговорили, — выдыхает он низким сексуальным голосом с хрипотцой.

— Какой ты, однако, недогадливый, — ухмыляюсь я, переводя взгляд на разбитую посуду позади Раневского. Повторить?

Сил нет…

А он, скользнув ладонью по волосам, ведет плечами и берет папку, с которой приперся как долбаный дипломат. Пододвигает ее ко мне по столу.

— Я хочу, чтобы ты прочитала, прежде чем вернулась к своей позиции гордой и независимой.

Прищуриваюсь, подаюсь вперед, и во взгляде Раневского мелькает нерешительность, или опасливость, потому что он косится на сахарницу на столе.

Уголки моих губ дергаются. Какой осторожный-то стал.

С милой улыбочкой кладу ладонь на папку и двигаю ее обратно к нему:

— Не интересно.

— Невеличкина… — запрокидывает он голову и обреченно стонет: — Ну почему ты такая сложная? Просто, блядь, прочти.

— Я не сложная. Я обычная, но удобной для тебя быть не собираюсь.

Он медленно опускает голову и смотрит на меня немного насмешливо.

— Ты что угодно, но только не удобная. Ты как камень в ботинке, — оскаливается он.

Складываю на груди руки. Слабенько, Раневский.

— Прекрасно. Вытряхни его и двигайся дальше.

Он снова заводится, нервно проводит ладонью по лицу и облокачивается на стол.

— Если бы мог так просто двинуться дальше, я бы сделал это давно. Но так вышло, что теперь я не могу и шага без тебя сделать. Поэтому, — он двигает папку обратно ко мне, — будь так любезна, прочти.

— Смотри-ка, так и до комплиментов недалеко, с такими-то признаниями.

— Ты, наверное, забыла, что я мудак? — теряет он терпение. Поднимается, и вот эта его внезапная уверенность выбивает мою из колеи. И мне не нравится, когда он нависает позади меня, раскрывает папку, достает ручку и хлопает ей по столу. — Но я напомню. — Он склоняется к моему уху: — Ты все еще моя должница. Первое — моя машина, второе — я спас тебя.

Ах… действительно мудак.

Он отталкивается от стола и грохочет надо мной, как личный палач:

— Подписывай.

— Ты ведешь себя, как козел. — Стискиваю ручку дрожащими пальцами.

Стул резко разворачивается, и я оказываюсь лицом к лицу с высокомерным подонком.

— Большего ты не стоишь. Пробовал. Не впечатлен.

Обида жаром взвивается к горлу, но я выпаливаю зло:

— Твоя дегустация затянулась.

Мы буравим друг друга хмурыми взглядами.

— Не обольщайся. Просто не было времени сбросить пар с другой, — колет сученыш прямо под ребра.

— Ненавижу тебя! — шиплю, сжимая кулаки.

Он снова нависает надо мной. Одной рукой впивается в спинку стула, второй упирается в стол. Заключает в ловушку. Давит тяжелым мрачным взглядом.

— Мне это подходит, — ухмыляется он самоуверенно. — Подписывай.

Сцепив зубы, отворачиваюсь, беру договор в руки и едва сдерживаюсь, чтобы не порвать его. А так хочется. На мельчайшие кусочки и затолкать все их в глотку Раневскому.

Но когда я вижу, что это годовой контракт на фиктивный брак, мое дыхание срывается на шумные вздохи.

Это шутка такая? Или он решил идти ва-банк? А дальше что? Фиктивный ребенок?! Идиот!

Читаю в два раза внимательнее.

И по сути условия очень даже неплохие, за исключением проживания в его квартире.

О, боже, Невеличкина! Ты серьезно рассматриваешь предложение этого придурка?! Ты не вывезешь год!

«А что, если я сделаю так, что не вывезет он?» — гордость подает голос.

«Нет! Не вздумай впрягаться в это дерьмо!» — хнычет сердце.

«Но он ведь все равно не отстанет! — приводит резонный аргумент мозг. — К тому же сумма, указанная в контракте, покроет нашу ипотеку».

Действительно аргумент. Год ада в компании невыносимого козла, зато потом свобода по всем фронтам!

Закусив губу, я сверлю взглядом договор, одновременно придумывая маленькую сатисфакцию.

Мы оба в этой ловушке. Я не могу отказаться, а он нуждается во мне. Но как минимум я могу усложнить жизнь этому подлецу на целый год.

— Я хочу еще два пункта, — наконец выдаю я, опуская договор на стол и задирая голову, чтобы встретиться взглядом со стоящим за моей спиной Раневским.

— Каких? — раздраженно спрашивает он сквозь зубы.

— Первое, — прищуриваюсь, мстительно шипя: — никакого секса. Если ты нарушаешь этот пункт, будешь должен мне неустойку в виде одного миллиона рублей. Помимо указанного в договоре.

— Да без проблем. Думаешь, я не найду, кого трахнуть?

Я натягиваю издевательскую улыбку.

— Ты, наверное, в уши долбишься. Я же сказала НИКАКОГО секса. Ни с твоими подружками, ни тем более со мной.

— Год без секса? Ты, блядь, не в себе.

Пожимаю плечами, с трудом сдерживая рвущуюся на лицо улыбку.

— Рукоблудие никто не отменял.

Вижу, как по его шее ползут красные пятна.

— Ни хрена. Подписывай как есть.

Я поднимаюсь и поворачиваюсь к биг боссу, тыча в его вздымающуюся грудь пальцем.

— Ни хрена. Вноси мои пункты или проваливай нахрен.

Раневский багровеет от злости, что даже вены вздуваются на шее, и, психанув, он сгребает со стола папку.

Но, прежде чем исчезнуть из моей квартиры, он вжимается с рычанием в мое ухо:

— Собирай свои шмотки. Завтра будет новый договор.