65

Потупив возле двери минуту, отмираю и с неспокойной душой плетусь в гостиную. Не хватало еще, чтобы Соню угораздило так же, как и меня… в это болото.

Я-то еще ладно, справлюсь, а ей после бывшего мудака, да еще и с ребенком. Ну какое там, блин?! Этот придурошный прокатит ее на эмоциональных качелях похлеще, чем бывший.

И себя я ругаю больше всего. Потому что в случившемся виновата я. Не поехала бы сюда с Варюхой, не встретились бы эти двое. А у Артура глаза вспыхнули, как на добычу. Может, он и не будет махинации для деда с ней крутить, но то, что в нем загорелся личный интерес, слепой бы увидел.

Кривясь и растирая виски, захожу в гостиную. Раневского нет. Слышу, как хлопают дверцы шкафчиков на кухне.

А мне вдруг так грязно здесь стало. И Варькины художества здесь не при чем. Они наичистейшие на фоне истинного предназначения этой квартиры.

Устала… домой хочу.

Стягиваю со спинки дивана свою джинсовку, но замираю…

— Уже уходишь? — раздается мрачный голос Яна, и он обходит меня, усаживаясь на диван, а на столике появляются два бокала, бутылка вина и папка. Другая, не та, что была в руках Артура.

И что-то так меня всю перекручивает, до лицевого тика, в то время как Раневский спокойно разливает красное вино по бокалам. А меня тоже наполняет до краев, только не вином, а бешенством, и оно усиливается, когда я слышу:

— Невеличкина, перечитай договор и давай только кратко и по делу. У меня череп трещит уже от всего пиздеца, что ты здесь устроила. Отдыхать хочу.

Не глядя на меня, он делает глоток из своего бокала. Откидывается на спинку дивана, галстука уже нет, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, рукава закатаны, но я не позволяю себе вестись на эти сексуальные мужские детали.

У меня сейчас полный антисекс! И хочется по лбу себе треснуть, что я вообще засмотрелась на его предплечья.

Вот этот стереотип тупорылый, что это заводит женский пол… бесит просто!

А Раневский ни сном, ни духом, как у меня все подкипает, он прикрывает глаза, разматывает вино по бокалу, подносит к носу и, вдохнув, делает еще глоток и только после бросает на меня скептический взгляд. Барин хренов! Так бы и… треснула, чтоб он подавился этим бокалом!

Швыряю куртку в кресло, борясь с брезгливостью, но дома я все постираю и сама помоюсь. Надеюсь, он тут никому золотой дождь не устраивал… А-а-а-а!

Психанув, хватаю свой бокал и осушаю его залпом, за что получаю хмурый взгляд.

Не леди, да и пофиг мне вообще. Скажи спасибо, что не с горла приложилась.

Вытираю тыльной стороной ладони рот и хватаю папку, ручка вываливается, и я, ворча себе под нос ругательства, поднимаю ее с пола.

Раневский сидит молча. Смотрит на меня как на ненормальную, а я и есть ненормальная. Нормальная на моем месте бы не оказалась!

Раздраженно листаю бумаги, но ни слова не читаю, достало! Вот просто капец как!

— Где подписать? — цежу сквозь зубы и зыркаю на мудака, согнувшись над столиком.

Раневский в ленивой манере подается вперед, ставит бокал на стол, а мне еще сильней хочется ему врезать.

— Не думал, что настолько оперативно. Уверена, что все прочла?

Отвечаю средним пальцем.

Он кривовато ухмыляется и, фыркнув, мол, как хочешь, указывает на нужные поля своими пальцами с перстнями.

Сжав ручку до побелевших пальцев, размашисто расписываюсь везде, ощущая, будто подпись я ставлю кровью, а не чернилами. Швыряю ручку на стол, захлопываю папку и выпрямляюсь.

— Хорошего вечера!

Разворачиваюсь, хватаю джинсовку и сваливаю.

— Э-э-э! Куда?

— Домой, — бросаю через плечо.

— Блядь! Да подожди ты!

Раневский подрывается следом, а я суетливо начинаю обуваться, но не успеваю: меня за локоть дергают назад, и я встречаюсь с осоловелым взглядом.

— На ближайший год твой дом теперь здесь.

Ах ты ж сученыш! Как проститутку решил содержать?

Мои губы дрожат. Раневский замечает, как меня колбасит, и еще сильнее хмурится.

— Я. Поеду. Домой.

Но он даже развернуться не позволяет и снова ловит меня за руку и дергает к себе.

— Че за выступление показательное? Подписала же все?

— Подписала, — выплевываю ему в лицо и выдергиваю свою руку. — Но жить буду на более безопасной территории. Не хочу ничего подхватить. — И улыбаюсь натянуто.

— Ты будешь жить здесь. Мне лишняя шумиха нахер не нужна.

Из меня рвется смех, но я боюсь, что могу разрыдаться.

— Я типа теперь не выездная? Или что? Запрешь меня в этой проститутской коробке?

Раневский глубоко дышит, сверлит меня разгоряченным взглядом, но в ответ получает не меньше.

Я вздергиваю подбородок, пыхчу, так сильно меня распирает. На самом деле я не против этой сделки, она выгодна мне, но я против находиться в этом блядюжнике.

— Ты можешь ходить, куда хочешь, но жить будешь здесь.

— Да не буду я жить здесь! — срываюсь на крик и снова порываюсь обуться, но Раневский разворачивает меня, сжав плечо так, будто сломать хочет.

— Да че ж тебя так прет-то?

— А тебя? — Оскаливаюсь и зло отпихиваю от себя его руку. — Тебя прет унижать меня? Нет уж! Хватит! Иди к черту!

— Да о чем ты, блядь?! Где я тебя унизил-то?! — вспыхивает он следом.

Из меня вырывается истеричный смешок.

— Ну ты прям пушистый зайка. Но шкурка грязновата. — Небрежно тычу пальцем ему в грудь. Морщусь. — Или ты думал, я не узнаю, что это твоя штаб-квартира для секса?! — Хватаюсь за голову. — А я… я сюда еще и ребенка привела, идиотка! В самое сердце оргий Раневского!

Он тоже смеется, но как-то страдальчески, будто заебался. И снова вспыхивает, наступая на меня с рычанием сквозь зубы:

— Идиотка! Вот тут соглашусь. Какая нахер штаб-квартира? Совсем ебнулась? Или тебя от говна так вштырило?

— А ты у братца спроси, — огрызаюсь в ответ.

И тут Раневский чуть отступает и даже в лице меняется, доходит.

— Ты реально идиотка, Невеличкина. — Он качает головой в каком-то неверии. — Я живу, блядь, здесь. А он тебе спорол полную херню, чтобы ты повелась. А ты и повелась! Красотка, че! — И разводит эмоционально руками, после чего запускает их в свою шевелюру.

— А с чего вдруг я тебе верить-то должна? — уже не так бодро огрызаюсь.

— Ну, я не знаю, — гримасничает он. — Пойдем носом что ли тыкну!

И хватает меня за локоть, да так сильно, что не выдернуть. Козлина какая…

Толкает дверь, которая до этого вызвала мое любопытство. Спальня… но рассмотреть в сумраке особо не удается, только кровать: большая, круглая, у панорамного окна. Раневский подталкивает меня в какое-то помещение рядом с дверью, руку вдруг высвобождает, и я хватаюсь за локоть, принимаясь растирать его от пальцев этого варвара.

А в следующую секунду вздрагиваю от хлопков в ладоши, после чего вспыхивает мягкое освещение. Ебушки-воробушки… Озираюсь по сторонам. Гардероб? Как в лучших традициях голливудского кино.

Ряды белоснежных рубашек, затем черных, синих, серых. Пиджаки. Пальто. Спортивный отдел. Стопки брюк, джинсов и более неформальных штанов. Стена с полками, ломящимися от начищенной до блеска обуви…

Раневский психует, вытаскивает перед моим носом ящики: трусы, идеально сложенные носки, часы, запонки…

— Запаривался бы я со всем этим для квартиры, которую купил для ебли?!

На мгновение теряюсь, рассматривая всю роскошь еще раз, а потом мысленно даю себе подзатыльник и возвращаюсь в реальность.

— Ну почему бы и нет. По-моему, это удобно. Потрахался, помылся, переоделся.

Раневский со стоном закатывает глаза.

— Пиздец! Логика, конечно, огонь.

— Да откуда мне знать твои привычки? Это вообще ни разу не исключает того, что ты снимаешь тут баб!

— Я, блядь, живу тут! — орет он. — А трахаюсь либо на их территории, либо в отелях. Такой ответ устраивает?!

Моргаю, немного в шоке. Звучит довольно-таки искренне, но почему-то неприятно.

Неприятно представлять, как он трахается либо в квартирах своих подружек, либо в отелях. Хотя мне должно быть все равно, он имеет полное право, но отчего-то не все равно.

Раневский выдыхает, раздраженно ерошит волосы и, махнув рукой, уходит.

Я же продолжаю стоять на месте. Еще раз обвожу взглядом богатый гардероб и замечаю включившийся в спальне свет.

Медленно выглядываю, кручу головой по сторонам и замечаю развалившегося звездой на кровати Раневского.

И что-то притягивает мой взгляд назад, что-то, что я бегло зацепила, но не рассмотрела, а теперь рассматриваю: большой портрет, почти во всю стену, в громоздкой бомбезной золотой рамке, а на холсте мужчина лет сорока, с густой копной темных волос, уложенных аккуратно, как Ян укладывает свои, в статусном коричневом костюме-тройке, со строгим взглядом и этими мощными, словно выточенными скулами…

— Отец мой, — голос Раневского прорезает тишину и окончательно помогает мне собрать пазл. — Это его квартира. Так что поверь, я не стал бы осквернять его память толпой шлюх.

Осквернять его память… Он что… Твою мать, ну конечно. Теперь я понимаю, почему видела каждого члена его семьи, кроме этого мужчины. И сразу так не по себе становится.

Распахиваю рот и часто-часто моргаю, несмело поворачиваясь к Раневскому, который уже сидит на краю кровати и задумчиво потирает ладони, облокотившись на колени.

— Мы с Артуром сейчас, можно сказать, конкуренты. И расстроить мои планы ему как никогда выгодно. — Он поднимает на меня взгляд из-под бровей. — Так что, пожалуйста, из нас двоих будь на моей стороне. И верь только мне.

Медленно сглатываю, неуверенно кивая. Раневский устало поднимается и проходит мимо меня с тихим:

— Пошли. Приготовим что-нибудь поесть.