66
Я будто перенеслась в параллельную вселенную, где вместо раздражающего сноба существует совершенно другая форма Раневского.
Более… человечная? Наверное, да.
Впервые за все время мы поговорили нормально.
Ну, вообще-то говорил он, а я слушала как идиотка, видя его без привычной брони мудака. И это очень дезориентирует. Сбивает с толку! Настолько, что я сижу за кухонным островком на барном стуле и до сих пор не могу найти слов, чтобы заговорить хотя бы о какой-нибудь ерунде, пока он готовит.
Ах, да, в этой реальности Раневский еще и готовит.
А он умеет? Серьезно? Никогда бы не поверила!
Но точность сверкающего лезвия — вполне говорящее подтверждение моей шокирующей мысли.
Перец, помидоры, шпинат… лезвие мелькает так быстро и уверенно, что я чувствую себя неполноценной. Потому что, в отличие от этой версии Раневского, я совершенно не умею готовить.
Да и как я могу готовить, когда то и дело пялюсь на него. Волосы растрепаны, лицо сосредоточенное, не расслабленное, но какое-то другое, будто он поймал свой дзен. А эти проклятые предплечья, открытые благодаря закатанным рукавам, с перекатывающимися от каждого движения мышцами…
Прокашлявшись, я заставляю себя отвернуться и не пялиться на его сексуальные руки с по-мужски зажатым в кулаке ножом.
Но, даже когда я избегаю смотреть на этого невыносимого мужчину, то чувствую, как румянец опаляет щеки. Потому что я уже видела достаточно, чтобы мой эпицентр начал пускать волны, как долбаная сигнализация.
Звук зашкварчавших на сковороде овощей привлекает мое внимание, и я перестаю заниматься ерундой и возвращаю взгляд в нужное русло.
Раневский, как чертов шеф-повар, трясет на сковороде овощи и возвращает на плиту, а в следующую секунду аромат сливочного масла вперемешку с нежным сладковатым ароматом перца заполняет кухню.
— Я надеялся, что ты будешь помогать, а не бездельничать, будто сидишь в ресторане с открытой кухней.
Ну надо же, а я уж думала, его подменили.
Раневский бросает на меня косой взгляд, спускаясь им ниже по шее, к груди, которая какого-то черта вздымается так, будто я пробежала марафон.
В горле пересыхает, и я прочищаю его, неловко поправляя волосы, на что Раневский выдает кривоватую ухмылку, за которую мне хочется швырнуть в него… что-нибудь.
«Например, твои промокшие трусики?» — издевается надо мной не самая разумная моя часть. И мне приходится поерзать на стуле.
«Они вовсе не мокрые,» — фыркаю я мысленно и, закатив глаза, подпираю подбородок рукой.
— По-моему, ты и один неплохо справляешься.
Раневский игнорирует мой подкол и, пожав плечами, закрывает крышку плотнее, чем следовало бы, придавливая меня тяжелым взглядом.
— Я хорош во всем, за что берусь.
Ох, ну кто бы сомневался!
Я могла бы разозлиться от этого высокомерно заявления, но аромат еды, которую он готовит, заставляет мой желудок урчать.
— Что ты готовишь?
— Авторскую пасту. Вог. Удон. Называй как хочешь. Ингредиенты я всегда миксую. Не люблю однообразие.
Ян закидывает в закипевшую воду лапшу.
— Я думала, ты питаешься только ресторанной едой.
— Это так. В большинстве случаев, — кивает он, добавляя в сковороду нарезанные кусочки говядины и мелко нарезанный чеснок. — Но когда у меня есть время или мне нужно разгрузить голову, я предпочитаю готовить сам.
Я моргаю, слушая все это как какую-то сказку.
— Что? — спрашивает он.
Качаю головой.
— Да ничего. Просто неожиданно.
Он издает хрипловатый смешок, обращаясь со сковородой и шкварчащей начинкой как бог.
— Вообще-то я предпочитаю расслаблять голову тренировками или сексом. — Раневский бросает на меня хитрый взгляд. — Но за неимением первого и второго я нашел третий вариант.
Он подцепляет пальцем кусочек говядины и закидывает себе в рот, облизывая с пальца соус… И, чтоб его, он делает это так вкусно, что я сглатываю вместе с ним.
— М-м-м… тебе понравится.
Он самодовольно дергает уголком губ, а я… я пялюсь на него как идиотка.
Мое сердце бьется в такт каждому его движению. Это просто невероятно, когда в одном человеке сочетаются несочетаемые вещи. И все же они делают его человечным и опасным, потому что это может располагать. И создавать уют, к которому я не хочу привязываться и тем более привыкать.
Но когда в мой рот попадает творение этого заносчивого сноба, я готова забыть все, что думала ранее, и привязаться к этому вкусу навсегда.
— Господи, ты готовишь как бог, — стону я, не выдержав. Это очень вкусно.
Раневский отправляет в свой рот смачную порцию лапши, проглатывает и облизывает губы, тыча в меня палочками.
— И трахаюсь тоже.
Я закатываю глаза.
— Пожалуйста, не порть мне аппетит.
Ян ухмыляется, делая глоток вина.
— Напротив. Я подогреваю его.
Я едва ли не давлюсь пастой, хлопая ладонью по столу.
— Только не говори мне, что ты меня обманул и не добавил в договор мои пункты!
Его улыбка становится шире.
— Ну, я предлагал тебе изучить все перед подписанием.
— Раневский! Ты совсем охренел? — свирепею я.
Он вскидывает руки, будто боится, что я перепрыгну через кухонный островок.
— Ладно-ладно! Шутка! Я добавил!
Я шумно фыркаю.
— Просто хотел напомнить тебе, от чего ты отказалась.
— Я отказалась от хламидиозной палочки, — огрызаюсь я и уже не так активно поглощаю пасту. Хорошо, что я выбрала вилку и не стала выпендриваться с палочками, как некоторые. Иначе я бы облажалась… на фоне эмоций, разумеется.
— Твои представления обо мне очень ограничены. — Он салютует мне бокалом. — Напомню, что эта, как ты выразилась, «хламидиозная палочка» побывала в тебе три раза.
Тяжело сглатываю.
— Думаю, в этом городе нет вагины, в которой она не побывала, — отвечаю с ядовитой улыбочкой. — Что касается моей, это была трехкратная ошибка и не по моей инициативе! Так что не обольщайся. Я всего лишь обезопасила себя от повторных инцидентов.
Но, кажется, Раневского ничуть не задевает моя тирада.
— Ты лишила себя лучшего секса. Называй вещи своими именами.
Я шумно втягиваю воздух и опускаю взгляд в тарелку.
Лучше я заткнусь первая и доем этот шедевр, что и делаю. Пока сволочь напротив галантно попивает вино и сверлит меня пристальным взглядом. Нетерпеливым. В котором горит недосказанность.
Но я больше не попадусь на его крючки, и наплевать, что я упускаю столь эксклюзивный момент проникнуть за его личные границы дальше.
Возможно, я просто решаю обезопасить себя и от этого.
Быстро доедаю в редкой молчаливой гармонии и иду мыть посуду. Хоть что-то же я должна сделать?
Забираю из-под его носа пустую тарелку и отправляю в раковину вместе со своей, врубаю кран и… не вижу губки и средства.
Отступаю, чтобы спросить, где они, но врезаюсь во что-то твердое. Судя по мычанию над макушкой, — в Раневского.
Он сжимает мою талию и, помедлив, отодвигает меня в сторону, оставляя после себя ворох мурашек.
— Для этого есть посудомоечная машина.
И под моим шокированным взглядом от нашей минутной близости он открывает дверцу, складывает все в специальные отсеки и запускает машинку.
Нервно провожу ладонью по горлу и вынужденно улыбаюсь.
— Раз уж я остаюсь здесь ночевать, а вещей с собой не взяла, ты не мог бы мне одолжить… футболку, например? А еще полотенце. Хочу сходить в душ, — тараторю слишком быстро, обнажая все свои скачущие эмоции.
— Без проблем. Гардероб знаешь где, полотенца в ванной. Постелить тебе на диване?
И тут я спотыкаюсь. Ничего не могу с собой поделать, потому что представляю, как он на этом кожаном диване…
— Нет, — выпаливаю я. — Я бы предпочла кровать. У меня чуткий сон, и мне нужен нормальный матрас.
— Ну ок, ложись со мной.
— Нет! Это совершенно не обязательно! Ты можешь уступить кровать мне.
Ян удивленно вскидывает брови.
— Предлагаешь в своей собственной квартире ютиться на диване?
Нервно улыбаюсь, чувствуя, как подкипает внутри.
— Предлагаю быть джентльменом!
И прохожу мимо, нарочно толкнув его плечом. Разговор окончен! Никакого совместного сна! Только не с ним!
Боишься?!
Вот еще.
— Бритву не трогать! — летит мне в спину, и я, оскорбившись его паскудным мыслям, вытягиваю над головой средний палец.
На эмоциях захожу в гардероб, выхватываю футболку, немного нарушая педантичный порядок, но не поправляю. Мне будто хочется нашкодить, как маленькой девчонке.
Душ у него, конечно, фендипердозный, и с ним приходится повозиться. Довольно-таки долго и хлопотно, поэтому, когда мне уже трижды попадает в глаз разными струями, причем с разным напором, я с психом наконец нахожу нужный краник и моюсь как невростеничка.
Быстро. Дерганно. И совершенно без наслаждения. Адаптация будет непростой.
Пока сушу волосы, закидываю вещи в стиралку, а после натягиваю футболку, которая мне, как длинная туника. Отлично просто!
А когда выхожу из ванной и захожу в гостиную, вижу, как Ян застилает диван. Надеюсь, для себя. Но я не уточняю и, проскользнув в его комнату, прежде чем закрыть дверь, бросаю ему «спокойной ночи».
Не включая свет, заваливаюсь на кровать и от соприкосновения тела с матрасом не могу сдержать стон. Господи, это что, облако? Я в раю?
Завернувшись в одеяло, утыкаюсь носом в подушку. Запах кондиционера свежий и с легкой нотой парфюма Раневского, но я воспринимаю это как трофей, ведь я выгнала его из постели!
С этой сладкой мыслью меня отключает, и я просто кайфую, чувствуя себя нереально на охренительном матрасе. Мне даже ничего не снится. Но что-то меня вырывает из мягкого сна, что-то твердое, упирающееся мне в попку…
Силой разлепляю веки и пытаюсь в темноте прислушаться к ощущениям, а потом до меня доходит…
На моей талии тяжелая рука, шею овевает спокойное теплое дыхание, и я уже сама понимаю, что упирается…
Подрываюсь и хлопаю в ладоши несколько раз, чтобы этот долбаный свет включился. А когда он включается, вижу развалившегося и абсолютно голого Раневского. Я визжу и сталкиваю его ногами с кровати.
Он в непонятках не успевает среагировать и с грохотом валится на пол. Я слетаю с кровати следом и тычу в него пальцем:
— Твою мать! Твой член… он голый!
Не то чтобы я его не видела раньше. Но я с ним завязала!
Раневский стонет, даже и не думая прикрыть свой срам. Торчащий колом!
— Невеличкина, не ори. Я не успел открыть глаза, а у меня уже башка раскалывается.
— Какого хрена ты приперся в кровать?!
Он присаживается с мучительным стоном, потирая затылок и шею.
— Наверное, потому что это моя кровать, и спать на диване не лучшее решение для позвоночника, — ворчит он.
— Ты должен был предупредить меня. — Я задыхаюсь возмущением. — И почему ты вообще голый?!
Он щурится от моих воплей и поднимается на ноги, раскачивая своим чертовым хоботом.
— Потому что я люблю свободу, знаешь ли. И тот факт, что в моей постели появилась одна назойливая задница, не изменит этого, — бросает он, виляя своей голой задницей к выходу. Крепкой и сексуальной задницей. — Так что, если тебя что-то не устраивает, вэлкам на диван. Я в душ.
Ах, так!
Ну, это мы еще посмотрим, кто кого, Ян Илларионович! И кто первым сбежит на диван!
Сорвав через голову его футболку, доходящую мне до середины бедра, небрежно бросаю ее на кровать и иду за своим законным завтраком. Раз уж ванная у нас занята королевской задницей.
Да, голышом. Да, обнаглела. Но а что поделать? Я за равноправные отношения.
Соски твердеют от прохладного воздуха гостиной, через которую я дефилирую во всей красе на кухню. А возможно, от моего энтузиазма и некого авантюризма. Но я игнорирую реакцию тела на «свободный режим», что-то в этом, кстати, есть.
Может, и зря я так наехала на Раневского? Сейчас как распробую свободу, будет потом силой трусы на меня надевать.
Открыв холодильник, я немного выпадаю в осадок от разнообразия и до тошноты педантичного порядка на полках.
Кривлюсь, будто передо мной Раневский, хочется все перетасовать в хаос, но я уговариваю себя не делать этого и просто выхватываю бутылку молока.
Теперь осталось дело за малым — разобраться в кофемашине. Она у него тоже фендипердозная, не то что в офисе.
Достаю чашку, ставлю ее на подставку и наклоняюсь, изучая интерфейс, выписывая бедрами задумчивые круги…
Нажимаю на кнопочку выбора кофе, «старт» и вуаля, оказывается, эта бандура только снаружи пугает.
— Какого хрена? — раздается вопль за моей спиной, и я подпрыгиваю, испуганно оборачиваясь.
— Что такое? — Хватаюсь за грудь, чувствуя, как сердце пускается в галоп, и судорожно осматриваюсь, что я натворила или почему Раневский стоит с выпученными глазами.
— Твои сиськи… какого черта они…
А, точно…
— Ах, да. Это они. Мои сиськи. — Провожу ладонью в знак приветствия. — Я подумала, они ничуть не хуже твоих яиц и тоже хотят свободу нравственности.
Раневский багровеет, а я делаю вид, что не замечаю, как у него дергается лицо, беру чашку кофе, наливаю в него молока и подхожу к кухонному островку, после чего, не опуская чашку, делаю глоток.
Не очень аккуратно, потому что капля срывается от уголка губ, стекает по подбородку вниз и устремляется дальше…
— Упс. — Растерянно собираю влагу между своих малышек пальцем и облизываю его, замечая совершенно случайно, как под туго обернутым вокруг бедер полотенцем проступает внушительная дубинка Раневского.
У-пс?..
Осторожно возвращаю взгляд к перекошенному лицу Раневского и вытаскиваю палец изо рта.
— Я неправильно поняла правила этого дома? — Невинно хлопаю ресницами.
Разозлившись, Ян разворачивается, и через несколько минут дверь в ванную снова хлопает.
Определенно упс.