Глава 12 — Алёнушка

Глухие басы остаются за спиной. Отрезвляющий холодный ветер бьёт в лицо.

— Ключи, — протягиваю ладонь.

— Господин Данилевский, быть может, вам трезвого водителя лучше взять?

— Я — трезвый.

— Ты что, собрался за руль? — скептически смотрит на меня Лана.

— Да.

— Я не поеду с тобой, — делает шаг назад. — Ты пил.

— Да, успоко-о-ойся! Всего бокал. Мы потихоньку. Как черепашка и львёнок, — играю ей бровями.

— Я не поеду.

— Блядь… Ну какой же тяжёлый человек… Как до реки бы дотащить! — морщусь я. — Я тебе гарантирую, что…

— До свидания, Максим! — разворачивается.

— Мелания, мать твою так! Догоняю, дёргаю за локоть.

— Больно!

— Сори… — раскрываю, сдаваясь, ладони. — Шестьдесят километров в час. Клянусь. Я на такой скорости и "в дрова" пилот экстра-класса!

Присаживается на один из больших каменных шаров, стоящих по периметру стоянки.

— В прошлую субботу, в волонтёрском центре меня отправили помочь помыться одной девушке. Ее сбил на машине какой-то пьяный мажор, тоже экстра-класса. Его отмазали, а она теперь навсегда инвалид. И не может даже сама помыться. Это был не ты?

Молча попинываю кроссовком бордюр.

Ладно, хер с тобой.

— Не я. Эй! — взмахиваю рукой, щёлкая пальцами. — Нам нужен трезвый водитель.

Еду домой на заднем сиденье, вместе с ней.

Отвернувшись, копошится в сумочке. Потом, смотрит в окно.

И я смотрю в окно с ее стороны. Не на ночной город, а на ее отражение. Переоделась в свои аквариумы.

Ой… и сразу лицо становится изуродованным маленькими поваленными вглубь глазами.

— Я хочу, чтобы ты их не носила.

— А я хочу посмотреть в окно и видеть.

— Что с красными не так?

— Они мне не по размеру. Я в них едва вижу. Такие как нужны мне — только под заказ.

— Ты заказала?

— Нет…

— Бестолочь… Ладно. Завтра вместе съездим.

Охрана открывает нам ворота, водитель паркует тачку.

Софья Алексеевна сидит на веранде у декоративной газовой горелки в кресле. Читает какие-то бумаги. Рядом в пепельнице тлеет сигарета и стоит чашка кофе.

Пытаюсь пройти побыстрее мимо, но Лана чуть притормаживает.

— Добрый вечер, Софья Алексеевна.

Святая простота, блядь.

— Что-то случилось? — смотрит на часы бабка, не поднимая на нас взгляда.

— А что не так? — на автомате начинаю дерзить я.

— Ну… Ты даже не ползком. И не под утро.

Боже, блядь, пару раз было, что перебрал! Теперь годами попрекать?

— Так, что-то случилось?

— Да.

— Я вся во внимании, — дёргается ее верхняя губа то ли с отвращением, то ли со злостью.

— Мелания устала, — приобнимаю ее за плечи. — И мы поехали домой.

Пятисекундная пауза. Дотошно разглядывает нас.

Невозмутимо глядя ей в глаза, угораю внутри.

Разрыв шаблона, да?

— Ну что ж, идите спать.

— Если Вы не против Софья Алексеевна, мы хотели бы поужинать.

Ещё одна пятисекундная пауза.

— Повар уже спит.

— Ничего… Разберемся сами.

— Разбирайтесь.

Теряя интерес, опять погружается в бумаги.

— М-да… — шепчет Мелания.

— Не самый приятный человек, чего уж.

— При чем тут это, я про "ползком".

— Наговоры, любовь моя… — стебусь я. — Императрица ко мне слишком строга.

Бросаю вещи в парадной на оттоманку. Куртка соскользнув, падает на пол.

— Куртка упала, — раздевается Мелания.

— Прислуга поднимет. Здесь за это платят специальному человеку, представляешь?

Молча поднимает сама.

Хочется прибить ее к хренам!

— В нашем интернате не было никакого специального человека. И этикету нас тоже не учили. Нам вообще не так повезло как тебе с возможностью учиться. Но те парни, что поумнее знали, что нужно помочь девушке снять пальто, если вы ходили куда-то вместе, представляешь? — повторяет мою интонацию. — Ну а те, кто потупее, конечно — нет.

— Ты — охреневшая! Тебе говорили уже?

Закатывая глаза, забираю у неё из рук пальто. Открываю гардероб, развешиваю на плечики.

Протягивает мне и мою куртку. Накидываю ее на напольную вешалку. Из вредности.

Там же оставляем обувь.

— Ну и в чем сермяжный смысл?

— Специальный человек завтра проснется и уверует, что Данилевский младший всё-таки человек, а не…

— Стоп. Ты меня утомила. Пойдем займем твой душный рот едой.

— Ого… — медленно крутится Мелания вокруг своей оси, разглядывая кухню.

Открываю оба холодильника, разглядываю чего есть съедобного.

— Бутеры с красной икрой будешь? — достаю банку.

Пожимает плечами.

— Может, просто пожарим пару яиц? Хочется горячего.

— Эм… — растерянно оглядываюсь я. — Ты умеешь?

Встаёт рядом со мной, смотрит в холодильник.

— Всё можно брать?

— Да. Но есть в комнатах — табу. Поэтому, придется здесь. Так как в столовой прислуга уже не уберет сегодня. А Софья Алексеевна не вынесет оставленного на ночь бардака.

Мелания сглатывает слюну.

Я вспоминаю, что и не кормил ее толком ещё со вчерашнего.

И мой желудок тоже протестующие урчит.

Прикусив губу, Мелания достает яйца, помидоры, зелень, кусок сыра…

— Шафкейзе… — читает, крутя его перед очками.

— Из овечьего молока.

— Ой. Ну… Ладно.

Крутит в руках упакованную бастурму. Словно сомневаясь, кладет ее обратно.

Всовывает мне всё в руки. Прихватывает сливочное масло и банку зелёных, фаршированные острым перцем оливок.

— Можно открыть?

— Да конечно…

Потом мы шаримся в поисках посуды.

Развалившись на стуле, наблюдаю за ней.

Заплетает волосы в косу. Моет руки.

Озадаченно пытается включить плиту.

— А как здесь?

— Понятия не имею.

Огонь наконец-то вспыхивает.

— Мне — пашот, можно?

— Можно. Делай.

— Я не умею.

— Я тоже… — пожимает плечами.

Аккуратно разбивает яйца на растопившееся сливочное масло.

— Я не ем глазунью.

— Ешь бутерброды.

Стучу перебором по столу.

— Ладно. Тогда мне на беконе. И перемешать желток с сыром.

— Делай.

Зараза…

Зараза, таскает из банки оливки пальцами. И аппетитно облизывается. Не удержавшись, тоже ныряю пальцами в банку.

— Оу! — дергаюсь я от боли.

На распоротом об острый край пальце начинает сочиться алая кровь.

— Ну ты чего?? — упирает она руки в бока.

— Остро! — возмущённо осматриваю жестяной край.

— Конечно остро. Ты не знал?

— Мне подают их не в банке! — раздражённо облизываю кровь. — Положи мне в тарелку.

Держу палец под струей холодной воды.

— Положи сам…

— Тебе сложно?! — взрываюсь я.

— А тебе?

— В чем твоя проблема, а?

— Я же кошка, у меня лапки.

Злопамятная какая!

А-а-а… То есть, я тебя тискал, и ты не дергалась, да?

— Я же просто попросил, Лана.

— Ты не просил, Макс. В моем мире, если ты начал выполнять чужие приказы и капризы, тебе капец. В твоём не так?

— Не надо мериться со мной членами, ясно? Член — у меня. Показать?

— Увольте!

— Ты — изначально выполняешь мои приказы и капризы. В этом суть контракта!

— Нет. Суть контракта — я твоя жена до тех пор, пока меня это устраивает. Как только перестанет — я подам на развод. Поэтому капризы — это моё право.

— Меня где-то наебали, да?

Высыпаю оливки на разделочную доску. И ем оттуда.

— То, что ты можешь захотеть развод, вообще-то не предполагалось. Кто ж знал, что ты не в себе? С виду была подходящая…

— Ладно уж. Тебе повезло, что я — не капризная.

— Не капризная?? Да ты мне весь мозг за сутки выклевала!

На сковороде аппетитно шкворчит.

— Так ты будешь глазунью или нет?

— Буду! — цежу я.

— Ах… — любуется на тарелку из китайского фарфора. — Из этого можно есть?

— Это для рыбы.

— Ну можно?

— Можно. А мне — в нормальную.

— Какой ты… — раскладывает еду нам в тарелки.

— Какой?

— Я когда тебя увидела, думала, ё-моё, какой красавчик, прямо Ален Делон…

Улыбаясь, тяну к себе чашку и, выебываясь, перебираю между пальцами вилку, как четки.

— А ты не Ален… Ты, блин, Алёнушка!

— Чё?! — поднимаю ошеломлённо бровь.

— Капризный, нервный, беспомощный и красивый.

— Нет, ты точно охреневшая!

Ем дурацкую глазунью.

— Bon appеtit… — выдавливаю из себя, вспоминая камень в свой огород по поводу этикета.

— Благодарю, Максим.

"Благодарю, Максим", — передразниваю ее про себя.

Ярко красная долька исчезает между ее нежными припухлыми губами.

Красивый я, да?

Ладно. Устрою я тебе сейчас "Алёнушку"…