Глава 16

Если мои апартаменты были роскошной тюрьмой, то ужин ожидался в еще более интимной обстановке — небольшом, изысканном будуаре, примыкавшем к личным покоям короля. Не тронный зал, не парадная столовая. Место для избранных.

Когда за мной пришли, я была готова. Для ужина я выбрала платье глубокого, бархатистого фиолетового — цвет ночи, королевской власти, но и тайны. Оно подчеркивало бледность кожи и глубину зеленых глаз, но не кричало о доступности.

Украшений минимум — лишь те самые серьги из гарнитура с зелеными сапфирами, первый подарок Карла, холодные камни на теплой коже. Волосы были убраны элегантно, но не вычурно, оставляя открытой линию шеи.

Карл ждал меня у камина. Огонь играл бликами на его темном камзоле, вышитом тонким серебром.

Стол был накрыт на двоих, изысканно, но без излишеств: хрусталь, тонкий фарфор, серебряные приборы. Запахи — томящиеся специи, дорогие напитки, дым дубовых поленьев и его собственный, знакомый, опасный аромат кожи и пряного одеколона.

Он обернулся, и его взгляд — тот самый, оценивающий, властный, хищный — скользнул по мне. Когда глаза нашли серьги, в них вспыхнуло удовлетворение.

Он стремительно подошел и протянул руку. Взял в пальцы сережку, сознательно погладив мочку уха, что заставило меня смущенно вспыхнуть, а его довольно улыбнуться на мою реакцию.

— Мой первый подарок тебе, Корделия. Твои глаза стояли передо мной весь вечер и всю ночь. И на утро я сразу же послал за ювелиром в поисках камней, повторяющих цвет твоих необыкновенно пронзительных глаз…

— И не только за ювелиром, Ваше Величество, — присела я в приветственном реверансе.

— Карл, — поправил он мягко, поднимая меня. Взял мою руку и притянул к губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони был обжигающе долгим. — Здесь только мы. И огонь в камине.

Он не отпускал руку. Попросил:

— Повтори: «Карл».

— Карл, — с мягкой улыбкой повторила я, смущенно глядя ему в глаза.

И получила в ответ яркую вспышку удовольствия в его.

— Ты про то, что я отвадил от тебя женихов? — вернулся он к разговору, ответив на мое замечание. — Прости за эту выходку. Но я не мог позволить, чтобы ты стала чьей-то вперед меня.

Он просил прощения, но при этом его голос говорил об обратном, ни тени раскаяния. Что тут скажешь?

Видимо, ответа и не ожидалось, потому что Карл тут же спросил:

— Надеюсь, ты голодна? Я велел приготовить что-то… особенное. Восточные деликатесы. Ты ведь любишь читать о востоке, — он повел меня за руку к столу.

Это был тонкий ход. Показать внимание и подчеркнуть его власть — он знает обо мне всё. И может учитывать мои интересы, по своей прихоти.

— Я люблю не сам восток — я ведь там никогда не была, — парировала я. — Я люблю изучать мир и получать новые знания. А также интересуюсь соседями, с которыми лучше дружить.

Что ж, вот и укол моей рапирой, Ваше Величество.

Карл это понял и усмехнулся. В его глазах зажегся огонек азарта.

Сейчас, рядом с камином, из-за бликов огня, в его красно-карих глазах словно играли языки пламени. Смотрелось это гипнотически. Я не могла отвести взгляд.

Мы сели за стол, и словно из теней вышел молчаливый слуга. Он разлил по бокалам шенто́ — темно-рубиновое, густое. Карл поднял бокал.

— Дружба — это хорошо, Корделия. Но в любви, как и на войне, кровь горячит сражение. Оно тоже может принести свои плоды. Для тебя это новая наука. Я рад, что страницы трактата о любви, ты будешь изучать вместе со мной. И учителем в этой науке для тебя стану я. За новое начало, Корделия, — поднял он бокал. — За огонь, который я разожгу в тебе…

Мы чокнулись, я едва коснувшись краем своего бокала его бокала.

— За новое начало, — повторила я нейтрально, сделав крошечный глоток.

Ужин начался. Карл был невероятно обаятелен. Он рассказывал о делах королевства с ироничной самоуверенностью, ловко парировал мои осторожные реплики о политике (давая понять, что ценит мой ум, но не потерпит возражений по сути).

Он смеялся — низким, грудным смехом, который вибрировал в воздухе и заставлял невольно отвечать улыбкой.

Он ловил мой взгляд и удерживал, насылая целую бурю невысказанных обещаний и намеков одним лишь выражением своих красно-карих глаз.

— Ты сегодня другая, Корделия, — заметил он вдруг, откладывая вилку.

Его взгляд стал пристальным, изучающим.

— У реки ты была певчей пташкой, жизнерадостной и наивной. На балу ты была прекрасной, но хрупкой вазой. А сегодня… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом и моим интересом, — … сегодня ты как заточенный клинок. Холодный, острый, опасный. Это мне нравится. Очень.

Я не потупила взгляд.

— Вы хотели ограненный бриллиант… Карл… — при звуке своего имени его глаза опять вспыхнули. — Алмаз не поддается без сопротивления.

Он рассмеялся, довольный.

— Превосходно! Именно так! Я люблю вызов. Люблю чувствовать остроту. Безопасность — для стариков вроде Этьена.

Имя было произнесено нарочито небрежно, как вызов. Он наблюдал за моей реакцией.

Я внутренне сжалась, но внешне лишь подняла бровь.

— Профессор де Верн предпочел мудрость риску. Возможно, в его положении это и было силой.

Никакого восхищения, лишь констатация. Я не дала ему удовольствия увидеть боль или замешательство.

Карл наклонился через стол, сокращая дистанцию. Запах его, смешанный с ароматом еды и шенто, стал почти осязаемым.

— Сила, Корделия, — это воля. Желание взять то, что хочешь. Не бояться упасть в пропасть, а верить, что отрастишь крылья. Или найдешь на дне сокровища.

Его рука легла поверх моей на столе. Тепло, твердо, в неоспоримом владении.

— Я вижу в тебе силу. Спящую. Дикую. Я научу тебя ее использовать. Для себя. Для меня. Для нас.

Его слова, его прикосновение, его неотразимая, токсичная харизма действовали как дурман.

Я чувствовала, как тепло разливается по телу, как учащается пульс.

В этом была страшная притягательность — быть избранной таким человеком, считаться сильной в его глазах, ощущать эту властную энергию, направленную на себя.

Искушение поддаться, позволить ему «разжечь огонь», стать его блистательной фавориткой, пожиная плоды его внимания… Оно было почти физическим.

Но в глубине моих глаз, куда он так жадно вглядывался, горел и другой огонь. Огонь гнева. Огонь непокорности. Огонь памяти об отце, о разрушенных мечтах, о той клетке с немой птицей. Я медленно, но неуклонно отвела свою руку из-под его ладони, дотронувшись до бокала.

— Крылья… или падение, — сказала тихо, глядя на темное шенто. — Вы так любите риск, Карл. Но не боитесь ли вы, что однажды ваши крылья могут обжечься о солнце, к которому вы так стремитесь? Или что кто-то подрежет их?

Я подняла взгляд и встретилась с его. В нем была холодная оценка. И предупреждение.

Он замер на мгновение. Его улыбка не исчезла, но в глазах вспыхнул опасный азарт.

— Солнце, Корделия, — это я, — произнес он с ледяной уверенностью, откинувшись в кресле.

Его взгляд скользнул по мне снова, теперь с откровенным, хищным желанием, смешанным с интеллектуальным интересом к достойному противнику.

— И мои крылья достаточно сильны. А те, кто осмелится поднять на них руку… — он не договорил, но жесткая складка у рта сказала все. — Ты… ты становишься интереснее с каждой минутой. Какой огонь ты прячешь за этим ледяным спокойствием? Я сожгу этот лед. Обязательно.

Ужин продолжился. Напряжение витало в воздухе густым, сладковато-горьким дымом.

Карл продолжал очаровывать, соблазнять словами, взглядами, жестами. Он рассказывал анекдоты, цитировал поэзию (удивительно уместно), касался моей руки, наливая шенто.

Я отвечала сдержанно, позволяя себе улыбаться его шуткам, но всегда сохраняя внутреннюю дистанцию и острый холодок в глубине глаз.

Ловила его взгляд и не отводила первой. Не спорила, но и не соглашалась слепо.

Я была неуловимой — рядом, но недоступной; вовлеченной, но независимой; покорной по форме, но непокоренной по сути.

Когда слуги унесли последние блюда, Карл поднялся, подошел ко мне, остановившись так близко за левым плечом, что я чувствовала его тепло.

Он положил руку на основание шеи, там где сейчас бешено билась жилка под его горячей рукой. Пальцами стал чертить узоры вдоль шеи, вызывая дрожь и мурашки вдоль позвоночника.

— Ты напугана и закрыта. И сейчас ты видишь во мне врага. Но это неправда, Корделия. Я твой самый лучший и верный друг. Я подожду, когда ты поймешь. Ведь книга раскрывается страницей за страницей. Стратегия — это не только атака, но еще и осада. Но помни, в этой войне я — король. И поле боя — мое. Ты можешь сражаться отчаянно, умно, прекрасно… но победа все равно будет за мной. И тогда…

Пальцы его остановились, обняв всю шею целиком. А он наклонился так, что его губы коснулись моего уха, обдавая горячим дыханием.

И шепотом, от которого онемели конечности, проговорил:

— … тогда я сниму с тебя этот доспех льда и увижу настоящий огонь. И он будет принадлежать мне.

Он отступил, убрал руку с шеи, позволяя пробраться холоду, и снова взял за руку, чтобы поцеловать. Теперь в запястье.

Когда он отпустил руку, на его лице снова играла уверенная, победная улыбка.

— Спокойной ночи, Корделия. Спи. Завтра начинается твое новое обучение. Жизни при дворе. И жизни… со мной.

Я вскочила, не чувствуя ног. Подарила прощальный реверанс и последовала в свои покои за вызванным слугой.

Тело горело там, где касались его губы, а в ушах звенел его шепот. Очарование было чудовищно мощным. Физическое влечение — почти непреодолимым.

На мгновение страх и ненависть отступили, смытые волной чистой, животной реакции на эту невероятную, опасную мужскую силу.

В покоях, я подошла к окну. Там, в темноте сада, мерцал фонарь — маленький, одинокий огонек в огромной королевской клетке.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь пробегает по телу — от всплеска эмоций, от ярости, от… возбуждения после дуэли.

Он был прав. Это была война. И первая схватка — этот ужин — окончилась. Я не проиграла. Выстояла. Но и не выиграла.

Карл показал свою силу не только как король, но и как мужчина, способный всколыхнуть в любой женщине, в том числе и во мне, бурю чувств, которые я ненавидела, но не могла отрицать.

— Сниму доспех льда… — прошептала я в темное стекло, видя в нем свое отражение — прекрасное, холодное, с пылающими глазами.

«Попробуй, Карл, — подумала я с ледяной яростью, смешанной с странным предвкушением новой битвы. — Попробуй. Я буду сражаться за каждый слой. И ты не узнаешь, что скрывается в сердцевине, пока не станет слишком поздно — для тебя».

Война была объявлена. И пламя, которое он так хотел разжечь, могло спалить нас обоих.