Глава 30 · «Мой!»

За полчаса до прихода коменды

Ночь была тяжелой. Где-то с трех часов Максимка захныкал, сначала тихо и жалобно, потом все громче и настойчивее. Я почти час провела с ним на руках, укачивая, напевая что-то бессвязное, но сон не шел к нему, а вместе с ним и ко мне. Глаза слипались, тело ломило от усталости, но ребенок чувствовал мое напряжение и капризничал еще сильнее. В шесть утра я с трудом оторвала себя от подушки с одним желанием: дожить до вечера и не совершить убийство.

Сегодня мне нужно было наведаться в университет, показаться преподавателям, уладить вопросы с экзаменами

Утром он продолжил хныкать и отказываться от всего. Каша? Нет. Яблочное пюре? Нет. Погремушка? Криво посмотрел и отбросил в сторону. Я кое-как переодела его, прижала к себе и поплелась на кухню, чтобы хоть что-то приготовить. Мысли были только об одном: как бы не уснуть стоя.

Кухня встретила меня балаганом. Обычно утром тут шла война за душевые, но сегодня все резко проголодались и решили подкрепиться перед лекциями. Куряги на подоконниках дымили, разгоняя сизый туман по всей комнате, пацаны в семейниках толкались у плиты, матерясь на весь этаж из-за того, что кто-то стырил их сосиски. Гвалт стоял такой, что закладывало уши.

Мое появление с ребенком на руках не внесло ни капли тишины. Никто даже не обернулся. А у меня не было сил успокаивать этот зоопарк. Я просто искала глазами более-менее свободное место, как вдруг увидела Ксюху.

— Мирка! Иди сюда! — она помахала мне из-за стола в углу, где у нее был свой маленький островок.

Там стояла кастрюля, тарелка, кружки — настоящий оплот цивилизации посреди этого хаоса.

Я подошла, тяжело опустилась на стул, пристроила Максимку на коленях. Он недовольно захныкал, уткнулся лбом мне в плечо и затих, хмуря бровки. Ксюша попыталась его отвлечь: погремела ложкой, показала игрушку, но он только крепче вцепился в мою футболку и спрятал лицо.

— Что с ним? — спросила она с сочувствием.

— Ночь не спал, — выдохнула я. — и я вместе с ним. Сейчас кашу сварю, может, поест и успокоится.

— Давай я тебе супа налью, — Ксюха решительно потянулась к своей кастрюле. — вчера наварила, целая кастрюля осталась. Тебе же сил никаких нет, а тут горяченькое, наваристое. Залетит, пальчики оближешь.

Я благодарно кивнула. Сил и правда не было даже спорить. Она плеснула мне полную тарелку дымящегося куринного супа: с мясом, со сметаной, с зеленью. Пахло так, что живот заурчал предательски громко. Максимка даже голову повернул на звук, но потом снова уткнулся мне в плечо.

Но не успела я даже ложку взять, как услышала за спиной скрипучий женский голос:

— О, какие люди! Мамаша с прицепом собственной персоной!

Я неспеша повернула голову и увидела девушку в розовом кружевном халатике, будто она только из какого-нибудь спа, а не из общажной душевой пропитавшейся мужскими гелями с мятой. Рядом с ней та самая рыжая, которой я и Максимка как кость в горле. И еще одна девушка с улыбкой Джокера.

— Геля, вот тебе чего? — Ксюша мгновенно вступилась за меня. — И так утро фиговое, ты еще тут с предъявами. Займитесь своими делами!

Она не ответила. Просто прошла сквозь толпу, как акула сквозь косяк рыбы, и остановилась прямо передо мной. Смотрела сверху вниз, состредоточенно, с прищуром.

— Я слышала, ты вчера с Яном в лифте каталась? — начала она, будто между прочим. — Так трогательно. Прямо семейная идиллия: мамочка, деточка и дядя Ян.

По кухне пронесся шепот. Кто-то даже присвистнул. Я почувствовала, как краска заливает щеки, но заставила себя остаться спокойной:

— Это не твое дело. Если у тебя вопросы к Яну, так иди к нему и разбирайся. Я здесь ни при чем.

Она рассмеялась: звонко, неестественно, как будто я сказала блестящую шутку.

— Ой, какие мы независимые! «Разбирайся с Яном сама», — передразнила она. — а ты не забыла случайно, что Ян — мой? Мы с ним ОБЩАЕМСЯ. И мне не нравится, что какая-то приезжая мамаша с чужим ребенком вешается ему на шею.

«Твой? Что за бред…»

Я почувствовала, как Максимка вздрогнул у меня на руках. Сжался. Мой мальчик чувствовал агрессию, даже когда не понимал слов. А у меня внутри начало закипать, медленно, тяжело, как лава в вулкане.

— Твой? — Ксю озвучила мой внутренний вопрос. — А давно? А Зарецкий знает? Вот для него будет новость! — хихикнула подруга.

Геля бросила на Ксю злой взгляд.

— Геля, я сказала: разбирайся с ним сама. А теперь отойди, пожалуйста, мне нужно покормить ребенка. — огрызнулась я.

Я отвернулась к столу, взяла ложку, чтобы показать, что разговор окончен. Но внутри все дрожало… от злости. От ее слов «мой».

— Мамаша. — выплюнула девушка.

Я сжала ложку так, что костяшки пальцев побелели. Максимка заерзал, почуяв мое напряжение, и тихо захныкал. Я сделала глубокий вдох и снова повернулась к этой стерве.

— Геля, я сказала тебе по-хорошему. Уйди.

Она скрестила руки на груди, наклонила голову набок и оглядела меня с ног до головы, как насекомое под лупой. Рыжая за ее спиной хихикнула, поддерживая хозяйку.

— А что ты мне сделаешь, а? — Геля усмехнулась. — Ты посмотри на себя: мелкая, замученная, под глазами круги на пол-лица. Соперница мне нашлась. Яну нужна такая, что под стать ему, а не мамаша с вечным недосыпом.

«А-а… мы уже соперница. Хотела ведь по-хорошему…»

Кто-то на кухне присвистнул. Я почувствовала, как по кухне прокатилась волна любопытства. Уже не просто утренний галдеж, а зрительский интерес. Студенты замерли с ложками и кружками, уставившись на нас.

— Ты слышал? Она сказала «Яну нужна»! — крикнул кто-то из пацанов. — Ангелина, так ты его уже застолбила? А он в курсе?

Ангелина дернула плечом, но не повелабровью. Она не сводила с меня глаз.

— Я последний раз говорю, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все бурлило. — если у тебя к нему претензии, иди и выясняй. Но моего ребенка в свои разборки не вмешивай.

— Твоего ребенка? — Геля презрительно фыркнула, заходя с другой стороны стола, и теперь она стояла напротив меня, опираясь на стол руками. — Скажи спасибо, что вообще кто-то на тебя посмотрел. А знаешь, что он, наверное, понял? Что ты не просто так строишь глазки. Тебе нужен мужик, который будет кормить твоего пацана, пока ты в универе штаны протираешь!

Я смотрела на нее в упор, стараясь не показать, как ее слова бьют по больному. Максимка завозился, захныкал громче, он чувствовал мое напряжение, впитывал его, как губка. Я погладила его по спинке, шепнула что-то успокаивающее, но сама кипела. Геля видела, что я сдерживаюсь, и это ее только распаляло.

«Дыши, Мира, дыши…»

— Чего молчишь? — она наклонилась ближе, почти касаясь моего лица своим, и понизила голос до шипения. — Правда глаза колет? Ты же никому здесь не нужна. Ни Яну, никому. Просто жалеешь себя, таская этого пацана за собой, и думаешь, что хоть кто-то на тебя позарится. Смешно.

Я сжала челюсть. Рука дрожала, ложка в пальцах ходила ходуном. Ксюха рядом что-то говорила, пыталась заступиться, но я слышала ее как сквозь вату. Весь мир сузился до этой наглой морды с розовым халатиком.

— Отойди. — сказала я очень тихо, но веско. — Последний раз предупреждаю.

Геля усмехнулась, оглянулась на своих подруг, как будто приглашая их посмотреть на спектакль. Рыжая захихикала, Джокер ухмыльнулась.

А потом Ангелина сделала это…

Она резко выпрямилась, и раньше, чем я успела среагировать, ее рука метнулась к моей тарелке. Схватив ее за край, она перевернула ее, и горячий куриный суп с мясом, сметаной и зеленью выплеснулся прямо на меня. На мою грудь, на живот, на руки. Кусочки лапши и моркови повисли на футболке.

— Так тебе будет прохладнее, мамаша! — расхохоталась она.

Вокруг ахнули. Кто-то заорал «Ого!», кто-то присвистнул. Но я слышала только одно — пронзительный, испуганный плач Максимки. Суп залил и его. Он вцепился в меня мокрыми ручонками, заливаясь слезами, а его щечка была в сметане.

Мир остановился.

Во мне что-то щелкнуло. Перевернулось. Как будто выключатель… и вся усталость, вся боль, вся злость последних недель превратилась в одну-единственную, обжигающую, слепящую ярость.

Я встала.

Медленно. Очень медленно.

Геля попятилась на полшага, но в ее глазах еще была наглость.

— Ну что, — начала она, — обиделась?

Я не ответила. Я повернулась к Ксюше, которая уже тянула руки к Максимке, и передала его — быстро, аккуратно, несмотря на то, что руки тряслись. Мальчик потянулся ко мне, зашелся в плаче, но Ксюха прижала его к себе, прикрыла его спинку от этого бедлама.

А я пошла на Гелю.

Она попятилась. Теперь в ее глазах промелькнуло что-то похожее на неуверенность. Рыжая и Джокер за ее спиной отступили, не желая попадать под раздачу.

— Ты чего? — голос Геля дрогнул. — Я тебя не трогала. Сама же… Это была шутка!

— Шутка? — переспросила я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты облила меня супом при ребенке. Ну-ка, покажи мне, как это смешно.

Я схватила ее за воротник халатика, дернула на себя, и она, потеряв равновесие, налетела на меня. Я толкнула ее. Сначала в грудь, потом в сторону стола. Она упала спиной на стол, распластавшись, и я нависла над ней, держа за горло одной рукой, несмотря на то, что я мельче.

— Ты хотела меня унизить? — шипела я, глядя в ее испуганное лицо. — У тебя получилось? Нет, ты просто сделала мне одолжение. Теперь мне нечего терять. А ты… ты уже проиграла. Потому что выглядишь как мокрая курица.

Я отпустила ее, и она сползла на пол, тяжело дыша. Я выпрямилась, чувствуя, как по лицу стекает суп, как липкие волосы прилипли к щекам, как дрожат колени. Вокруг галдели, кто-то снимал на телефон, кто-то кричал «Бабы, кончайте!».

Геля с пола прошипела, вытирая лицо рукавом:

— Ты еще пожалеешь, овца!

Она вскочила со скоростью кошки, которую ошпарили кипятком. В глазах горело бешенство, розовый халатик съехал набок, волосы растрепались. Рыжая и Джокер за ее спиной что-то заорали, подбадривая, но я уже не смотрела на них.

— Я тебя сейчас порву! — взвизгнула Геля и кинулась на меня, выставив руки с острыми, как когти, ногтями.

Я шарахнулась назад, но она успела вцепиться мне в рукав. Дернула, и я, потеряв равновесие на скользком от супа полу, полетела прямо на нее. Мы сцепились. Она попыталась царапнуть меня по лицу, но я перехватила ее запястье и сжала изо всех сил. Она зашипела и заехала мне коленом в бедро. Боль прострелила, но я не отпустила. Мы закружились, как два взбесившихся зверя, толкая друг друга, скользя по лужам. Кто-то из пацанов заорал: «С дороги, щас тут все разнесет!», и народ шарахнулся к стенам.

Я попятилась, пытаясь уйти от ее ногтей, и почувствовала спиной горячую поверхность плиты. Геля навалилась на меня, и я, отчаянно рванув ее вбок, дернула нас обеих в сторону. Локоть Ангелины проехался по одной из кастрюль, что стояли на конфорках. Она покачнулась. Потом вторая, та, что с борщом, наклонилась под моей рукой, и с грохотом обе рухнули на пол.

Брызги полетели во все стороны. Горячий кипяток и густой красный борщ залили пол, стены, чьи-то тапки. Кто-то взвизгнул от ожога, кто-то заорал матом. Геля потеряла опору, поскользнулась на разлитом и рухнула вниз, утягивая меня за собой. Я приземлилась на нее сверху, и она глухо охнула, выбитая из легких весь воздух.

Вокруг стоял ад: грохот посуды, крики, пар, раскиданные овощи. Я тяжело дышала, глядя в ее перекошенное от злости и боли лицо. Она попыталась толкнуть меня, но сил уже не было. Только хрипела, пытаясь вдохнуть.

— Успокоилась? — процедила я, чувствуя, как горячая жидкость стекает с волос на шею.

— Я тебя уничтожу! — заорала Ангелина.

Мы чудом оказались на ногах, но продолжали держать друг друга за волосы, не желая уступать.

— А ну, разойтись! — внезапно раздался грозный выкрик.

Кто-то позвал коменданта, пожаловался.

«Черт… »

— Да ешкин же кот! — Ксения Анатольевна попыталась влезть между нами и у нее получилось.

Геля сразу открыла рот:

— Это она первая начала! Вцепилась мне в волосы! Я ее просто попросила не лезть к моему парню!

«Ее парню⁈ Вот идиотка!»

Я только вытерла лицо рукой. С меня стекал суп. Я чувствовала себя ужасно: вся мокрая, липкая, с саднящей царапиной на щеке. Но в глазах Гели, которая смотрела на меня, я видела страх. Она поняла, что я не сдаюсь.

— Ксения Анатольевна, — начала я спокойно, стараясь не дышать слишком часто. — она опрокинула мне суп на ребенка. Он испугался. Я не сдержалась.

Комендантша перевела взгляд на Максимку, который уже затих на руках у Ксюхи, но все еще хлюпал носом. Потом на разгромленную кухню. Вздохнула тяжело.

— Значит так. Сейчас обе приводите себя в порядок, а дальше будем разбираться. Ангелина, я тебя уже предепреждала! Я беспорядком в своем общежитии не потреплю!

Геля, фыркнув, развернулась, наступая в лужи, и выскочила, утягивая за собой подружек. Я осталась стоять.

— Остальные тоже на выход. Со всеми будет серьезный разговор, устроили мне тут арену! В кафешке завтракать будете!

Стеденты не стали спорить, похваталис свои вещи и поспешили свалить. И в чем-то коменда была права. Нас даже не попытались разнять.

Ксения Анатольевна подошла ко мне, оглядела с ног до головы.

— Ты как? Сильно досталось? — ее голос прозвучал на удивление мягко.

— Да нет, — я слабо улыбнулась. — суп теплый был, не кипяток. Зато себя показала.

Она хмыкнула, но в глазах у нее мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Иди, Мира. Приведи себя в порядок. А малой пусть у Ксюхи побудет. — Она кивнула на Максимку. — Ксюша, проследишь?

— Конечно. — Ксюха прижала ребенка к себе, хотя тот тянул ко мне ручки.

Я подошла к нему, поцеловала в лоб:

— Я сейчас вернусь, малыш. Я быстро.

Он захныкал, но Ксюха начала что-то мурлыкать, и он немного отпустил меня взглядом. Я вышла изкухни и направилась в душ — вся в супе, с разодранной щекой и с зудящим чувством, что сегодняшний день только начинается.

«Ну, Зарецкий… я тебе выскажу.… Ты у меня попляшешь… ЕЕ он — да конечно!»