Глава 37 · Выжженная степь

Время потеряло значение, оно сплющилось в одну сплошную точку, в которой была только его грудь под моей щекой и его ладонь на затылке, тяжелая, живая, чужая. Вдыхала запах его куртки, который до этого казался мне слишком резким, а теперь стал единственным якорем, удерживающим меня от падения на самое дно.

Я не плакала больше. Слезы кончились. Внутри было сухо и пусто, как в выжженной степи. Только где-то глубоко под ребрами пульсировала тупая боль, ровная, как сердцебиение.

Стук. Стук. Стук.

— Мальвина… — выдохнула я ему в куртку.

Имя сестры теперь сломалось, превратилось в осколок стекла, который я проглотила и не могла выплюнуть.

— Знаю. — ответил он, его голос, низкий и хриплый, прошел через мою макушку, через череп, прямо в мозг. — Я знаю, Мир.

И все.

Никаких «все будет хорошо», никаких «она теперь ангел». Просто «знаю». Потому что он реально знал.

А вот я уже ничего не знала.

Мой мир рухнул.

В одно мгновение я потеряла все.

Я стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно. Спокойно. Оно не знает, что мир остановился. Оно продолжает качать кровь, продолжает жить, как будто ничего не случилось.

А у меня внутри — ни удара, ни пульса.

Мне казалось, что если я отпущу его, я упаду. Не физически — нет. Я упаду в ту самую бездонную яму, где нет ни звуков, ни света, ни воздуха. Я буду падать бесконечно, и там, на дне, меня ждет она… с ее улыбкой, с ее голосом, с ее запахом. Но когда я ее найду, она будет холодной, и я не смогу ее обнять, потому что ее тело уже не ее. Оно стало просто вещью, которую нужно похоронить.

Внутри ни одной зеленой травинки надежды. Я и не хотела надежды.

Надежда — это когда еще можно что-то изменить.

А я уже ничего не могла изменить. Я могла только стоять здесь и пытаться не развалиться на куски.

— Мальвина… — прошептала я снова, и имя снова сломалось, рассыпалось на осколки.

Я втянула воздух, пытаясь не зарыдать, но внутри было сухо.

Только этот стук.

Стук. Стук.

Я подняла голову и посмотрела на Яна. Его лицо было совсем близко. Серое от усталости, с темными кругами под глазами. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот упадет в обморок.

Осторожно, будто боясь спугнуть.

— Я не знаю, что делать. — сказала я тихо, слова выходили чужие, царапая горло. — Я не знаю, как хоронить сестру. Я не знаю, как сказать… Максу, когда он подрастет, что мама… Я не умею менять памперсы, я не умею готовить, я не умею ничего. Я просто… я просто девчонка, я просто глупая девчонка…

Я замолчала. Слова кончились. Осталась только боль, как будто я проглотила кактус и он теперь застрял у меня в пищеводе, царапая стенки каждым движением.

Ян молчал. Он не говорил, что я справлюсь, что все наладится, что я сильная. Он просто стоял и держал меня. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Потому что врать было нечего.

Я никогда не стану прежней Миркой.

Я стану кем-то другим — той, у которой нет сестры. Той, у которой на руках чужой ребенок и куча неоплаченных счетов. Той, которая больше не знает, чего хочет от жизни.

Я прикрыла глаза. И увидела ее… Мальвина стояла на остановке, махала мне рукой, улыбалась. Я шла к ней, но дорога под ногами была из стекла, и каждый шаг резал подошвы. Я все равно шла, потому что мне было нужно к ней, к единственному человеку, который называл меня Миркой и не смеялся над моими глупыми мечтами. Но когда я почти дошла, она начала исчезать. Прямо на глазах. Стала прозрачной, растворилась в воздухе. И я осталась одна на этой стеклянной дороге, посреди ничего, босиком, истекая кровью.

Я вздрогнула и открыла глаза.

Реальность ударила в лицо, как пощечина.

Я больше не была в объятиях Яна. Я лежала на холодной кушетке, и моя шея затекла. Я лежала на боку, поджав ноги к животу, как в детстве, когда пряталась от грозы под одеялом. Только гроза теперь была у меня в груди: глухая, вязкая, постоянная.

За ширмой кто-то говорил. Я слышала голоса, но они казались далекими, как будто я слушала радио через стену. Разбирала отдельные слова… «ошибка», «палата», «медсестра», но они не складывались в смысл. Мой мозг работал на минимальных оборотах, экономя последние силы. Каждое движение давалось с трудом. Я даже моргнуть боялась, чтобы снова не провалиться в ту бездну, где ее не было.

— Она приходит в себя. — услышала я голос Яна.

Низкий, встревоженный.

Потом другой голос, незнакомый, мужской, спокойный, как у врача:

— Вам нужно поставить ее в известность. Это действительно ошибка…

«Ошибка. Ошибка. Что за ошибка?»

Мысли ворочались медленно, как тяжелые камни. Я попыталась приподняться на локте, но рука подкосилась, и я снова упала на кушетку, ударившись головой о стену. Боль вспышкой прошла по виску, и от этого сознание стало чуть яснее.

Я услышала, как заширма зашуршала. Чьи-то шаги. Потом знакомые руки помогли мне сесть. Ян присел рядом, его лицо было совсем близко. Темные глаза смотрели на меня с таким напряжением, как будто он боялся, что я снова потеряю сознание.

— Мира, — сказал он осторожно, сжимая мою руку. — послушай меня. Только не смей падать снова в обморок. Хорошо?

Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип.

Я кивнула — судорожно, прерывисто.

— Твоя сестра жива. — сказал он.

Просто, без подготовки, без всяких предисловий. Просто ударил меня этими словами, как обухом по голове.

Я не поняла сначала. Я в тупом оцепенении смотрела на него, и слова доходили до меня как сквозь вату.

«Жива. Жива. Жива. Что значит — жива?»

— Это ошибка. — продолжал он быстро, видя, что я в ступоре. — Новая медсестра перепутала бирки. Документы. Короче, та женщина… которая умерла… это не Мальвина. Твоя сестра в другой палате. Она пришла в себя. Она в сознании. Понимаешь?

Мир разлетелся на куски и собрался заново. Прямо перед моими глазами. Я почувствовала, как воздух начал заканчиваться, а потом, как он хлынул в легкие, весь разом, до боли, до звона в ушах. Тишина. И потом… звук.

Это я сделала вдох.

Один. Второй. Третий.

— Не может быть. — прошептала я, слезы ударили в глаза мгновенно, обжигающие, как кислота. — Не может быть. Вы уверены? Вы точно уверены?

Ян сжал мои руки крепче.

— Идем. Идем, я отведу тебя.

Я попыталась встать, и ноги не подкосились. Они сделали шаг. Потом еще один. Я шла, держась за Яна, не чувствуя пола под собой. Стены больницы плыли мимо, как в тумане. За ширмой я увидела Ярика. Он стоял, прижав ладонь ко рту, и глаза у него были красные, мокрые, но он улыбался. Плакал и улыбался одновременно.

Он смотрел на меня и кивал, как будто подтверждал: «да, да, все правда».

Врач, пожилой мужчина в очках, с усталым лицом, держал в руках какую-то папку.

Он шагнул ко мне, заговорил спокойно и виновато:

— Мира, примите наши глубочайшие извинения. Произошла чудовищная ошибка. Ваша сестра пришла в себя несколько часов назад. Ее перевели в отдельную третью палату на пятом этаже. Ярослав все оплатил…

Я не дослушала. Меня отпустило. Я выдернула руку из ладони Яна и побежала. Я просто побежала по коридору, мимо палат, мимо медсестер, мимо чужой боли. Я бежала навстречу тому, от чего уже успела попрощаться. Я бежала к той, имя которой сломалось у меня во рту.

Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, но я не останавливалась. Я должна была ее увидеть. Своими глазами. Потрогать ее теплую руку, услышать, как она дышит, убедиться, что это не сон, что эта чудовищная ошибка действительно оказалась ошибкой, а не жестокой шуткой моего обезумевшего от горя мозга.

Я влетела на лестничную клетку, чуть не сбив с ног санитара с каким-то аппаратом.

«Пятый этаж. Третья палата.»

Я повторяла это как мантру, взлетая по ступенькам, хватаясь за перила, задыхаясь.

«Пятый этаж. Третья палата. Она там. Живая. Живая. Живая.»

— Мира.

Его голос раздался за спиной, и я почувствовала, как сильные руки легли мне на плечи. Я попыталась вырваться, но он развернул меня к себе рывком: резко, решительно, не давая опомниться.

И в следующую секунду я уже была в его объятиях, вжата в его грудь так крепко, что ребра захрустели. Мое лицо уткнулось в его куртку, ту самую, с запахом, который я уже запомнила как якорь спасения.

— Пусти. — забилась я. — Пусти меня, я должна ее увидеть…

— Не сегодня, малышка. — его голос звучал глухо, но твердо.

Он не отпускал, прижимая меня к себе, как будто я могла раствориться в воздухе, как та, другая, из моего сна.

— Не сегодня. К ней нельзя попасть.

Я замерла. Слова доходили медленно, сквозь пелену отчаяния.

— Как нельзя? Я ее сестра. Я имею право. Я должна…

— Мира. — он чуть отстранил меня, взял за подбородок, заставив поднять лицо, его глаза были рядом, темные, серьезные, с красными прожилками от усталости. — Послушай. Врачи сказали, что состояние стабильное, но тяжелое. Им нужно, чтобы она отдыхала. Ей сейчас нельзя волноваться. Пока нельзя. Завтра ты к ней зайдешь. Я обещаю.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все сжимается. Только что я была на седьмом небе, я летела, я верила, что сейчас увижу ее, обниму, прижмусь к ней, и она улыбнется мне, а теперь мне говорят, что нужно ждать.

Еще одну ночь. Целую ночь.

— Я не могу. — прошептала я. — Я не могу ждать. А вдруг… вдруг снова что-то случится? Вдруг опять ошибка? Я должна ее видеть. Сейчас. Пожалуйста.

Мой голос сорвался. Я снова попыталась вырваться, но Ян держал крепко. Он прижал мою голову к своей груди, и я слышала, как бьется его сердце.

Ровно, сильно, надежно.

— Ничего не случится. — сказал он мне в макушку. — Я сам говорил с врачом. Она боевая. Как ты. Ярик оплатил все: и палату, и лучших врачей. Она в надежных руках. А ты… ты мне веришь?

Я всхлипнула ему в куртку. Верила.

— Ты правда привезешь меня завтра?

— Правда. — он улыбнулся уголком губ. — Я такие вещи не обещаю просто так.

Я шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом его куртки… мне было плевать, что я пачкаю ее. Он даже не поморщился. Просто взял меня за руку и повел к лифту. Шаги были тяжелыми, но я шла. Потому что он вел.

У дверей больницы я обернулась и посмотрела наверх. Где-то там, на пятом этаже, спала моя сестра. Живая. Дышащая. И я знала, что завтра я приду к ней. И мы будем жить. Обе.

Двери больницы открылись, выпуская нас в вечернюю прохладу. Я сделала шаг, второй… и вдруг поняла, что ноги больше не держат. Колени подогнулись, и я осела прямо на бетонные ступени, не чувствуя холода, не видя ничего перед собой. В голове шумело: жива, жива, жива, но это не приносило облегчения.

Внутри, наоборот, будто прорвало какую-то плотину. И все, что я так старательно уговаривала себя запереть на замок весь этот вечер: страх, отчаяние, минуты, когда я думала, что сестры больше нет, хлынуло наружу.

Слезы потекли сами. Сначала тихо, по одной, а потом я уже не могла их остановить. Я сидела на холодных ступенях, обхватив себя руками, и плакала, громко, взахлеб, не стесняясь.

Мимо проходили люди, кто-то оборачивался, но мне было все равно. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят.

Ян опустился рядом. Я почувствовала его тело… тяжелое, теплое, надежное.

Он не сказал ни слова. Вместо этого его рука легла мне на спину, а затем он притянул меня к себе, прямо в объятия, так что я уткнулась лицом в его плечо. Я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки, и в следующую секунду его губы прижались к моему виску.

Коротко, но так по-хозяйски, будто он ставил на мне метку.

Этот поцелуй не был утешением в привычном смысле. В нем не было жалости.

Он словно говорил: «ТЫ МОЯ. ТЫ ПОД МОЕЙ ЗАЩИТОЙ. Я ЗДЕСЬ, И Я ДЕРЖУ ТЕБЯ».

От этого внутри что-то перевернулось. Я шмыгнула носом, всхлипнула и крепче вцепилась пальцами в его куртку, как будто он мог раствориться, как все хорошее в моей жизни.

Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Он не пытался заткнуть мои слезы, не говорил, что все будет хорошо, не обещал, что завтра будет лучше. Он просто был рядом. Держал меня. Позволял мне плакать столько, сколько нужно. Позволял быть слабой. Позволял быть настоящей.

Я плакала долго. Пока не заболело горло. Пока не закончились слезы, оставив после себя только глухую дрожь в груди. Тогда я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было в тени, но я видела, как блестят его глаза. В них не было ни капли осуждения.

Только спокойная уверенность человека, который знает: иногда, чтобы собраться, сначала нужно рассыпаться.

— Я в порядке. — хрипло выдохнула я, вытирая щеки ладонями. — Прости. Я просто… устала. Хочу к Максиму.

— Понимаю. — он чуть сжал мое плечо.

Он не лез ко мне. Даже не думал об этом. Он также спокойно и молча вызвал такси, помог мне сесть в при ехавшую машину и оставил меня одну на заднем сиденье, чтобы я могла выдохнуть, а сам сел рядом с водителем.

Я понимала, что не могу показаться в стенах общаги в таком разбитом состоянии. Будут вопросы, на которые я смогу ответить лишь хамством.

Поэтому, пока мы ехали, я заставила себя собраться. Я уговорила себя, что не имею права быть слабой, сейчас я должна была убрать все следы слез и улыбаться, чтобы никто не подумал, что мое состояние спровоцировал Ян.

Перед тем как вылезти из машины я оценила свое состояние в зеркале заднего вида. Глаза были опухщими, но в целом вид приличным. Ян прошел вперед и открыл для меня двери общаги, поравнявшись с ним я на секунду задержала взгляд на его спокойном лице. Он ничего не сказал, просто кивнул, пропуская меня вперед.

Повезло, что коменда не выглянула, встретить нас. Но из ее комнаты доносились звуки полицейского сериала.

Мы без слов поднялись на лифте, без слов прошли к нашим комнатам — и я была ему благодарна за это понимание.

Ян кивнул мне, прежде чем я открыла двери своей комнаты. И я поняла его без слов.

«Он рядом. В любое время».

Теплый свет ночника окутывал комнату, в воздухе пахло детской присыпкой и молоком. Аня сидела на краю кровати, склонившись над Максимкой, и тихо напевала что-то колыбельное. Она подняла голову, увидела меня, и на ее лице расцвела улыбка. Но в глазах промелькнула быстрая тень, как будто она что-то заметила, но не подала виду.

— Ну наконец-то, — тихо сказала она, вставая и подходя ко мне. — как прошло? Рассказывай, я вся внимание.

Я натянула улыбку, ту самую, дежурно-счастливую, и сбросила кроссовки.

— Просто невероятно. Свидание было шикарным, Ань. Он… он такой, знаешь… — я закатила глаза, делая вид, что подбираю слово. — харизматичный. Я без ума от него. Серьезно.

Аня прищурилась, и переспросила с легкой усмешкой.

— Харизматичный? Ян? Хм, никогда не думала, что это слово подходит к его характеру. Он же вечно ходит такой бука, в тени и молчит. Но, — она склонила голову набок. — если ты так говоришь, значит, он показал себя с другой стороны. Рада за тебя, подруга.

Она обняла меня, и я вцепилась в нее, в последний момент сдержав ком в горле. Мне хотелось разрыдаться, рассказать ей все, но я не могла, просто не имела права, ведь тогда пришлось бы объяснять, почему я не с сестрой, а здесь. Поэтому я спокойно отстранилась.

— Спасибо, что посидела с Максом. Иди отдыхай, я сама справлюсь. А потом расскажу все подробности.

Аня понимающе кивнула, чмокнула Макса в лобик, и выскользнула за дверь.

Я осталась одна. Только Максим сопел, раскинув пухлые ручки. Я подошла к нему, наклонилась, поцеловала в теплую макушку, вдыхая запах детства и спокойствия.

Потом, чувствуя, как свинцом наливаются веки, разделась, натянула футболку и легла на кровать. Оставив ночник включенным, я смотрела на потолок и слушала дыхание Макса, пока глаза сами не закрылись.

Сон был тяжелым, без сновидений, как черная яма. Но посреди этой ямы прозвучал тонкий, жалобный плач. Я вздрогнула, не сразу понимая, где я.

Максим. Он плакал. Сначала хныкал, потом захлебывался, звал, тянул руки к невидимой маме. Я попыталась сесть… и поняла, что не могу.

Голова взорвалась болью. Острой, мерзкой, как будто кто-то вбивал гвоздь в висок. Комната качнулась в стороны, перед глазами поплыли темные пятна. Я оперлась рукой о кровать, но ладонь соскользнула, и я буквально рухнула обратно на подушку. Пришлось зажмуриться и переждать, пока колючая волна схлынет.

Макс заплакал громче. Он выгибался, сучил ножками, и мое сердце сжималось оттого, что я не могу подойти. Я понимала, что он просто перепуган или хочет пить, что ночью у него бывают такие приступы, но сейчас, в этом состоянии, я чувствовала себя беспомощной, раздавленной этой болью.

В памяти всплыл голос Яна: «Ты хреновая мать, мелкая»!

Я потянулась за телефоном, нашарила его на тумбочке. Руки дрожали. В темноте экрана я не сразу нашла контакт, но наконец нажала. Гудки. Один. Второй. Я почти захотела сбросить, когда ответили: сонным, низким голосом.

— Мира? Что случилось?

Я прижала трубку к уху, в ухо попал воздух и немного хрипотцы:

— Ян… — мой голос сорвался. — Прости, я знаю, что поздно. Но Макс плачет, а я встать не могу… голова кружится, сил нет. Ты не мог бы… не знаю… подойти?

Повисла тишина. Я услышала, как он вздохнул, а потом… шорох одеяла и шаги.

— Уже иду.

Я выдохнула, прикрыв глаза, и прижала телефон к груди. Через полминуты ручка повернулась — он не ждал, пока я открою. В комнату скользнул теплый свет из коридора, и в проеме возникла высокая фигура с взъерошенными волосами и в растянутой футболке.

Максим, заливаясь слезами, сначала испуганно всхлипнул, но Ян шагнул к нему, и малыш вдруг замолчал, приподняв мокрое личико. Узнал. Протянул руки, загулил, заулыбался, хотя слезы еще блестели на щеках.

— Ну чего ты раскис, босс? — голос у Яна был хриплый со сна, но спокойный, без тени раздражения.

Он наклонился, ловко подхватил Максима на руки, прижал к широкой груди. Малыш тут же ткнулся носом в его плечо, обхватил ладошками шею и затих, только шмыгал носом. Я смотрела на них, и в груди что-то щемило. Максимка знал его. Доверял. На руках у Яна он всегда успокаивался… с первого дня, как тот ворвался в нашу жизнь со своими резкими манерами и вечными подколами.

Ян, не глядя на меня, покачивая малыша, подошел к кровати. Я лежала, вжавшись в подушку, чувствуя, как по вискам стучит боль. Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз, и его взгляд стал тяжелым. Свободной рукой он коснулся моего лба, тыльной стороной ладони, коротко, по-врачебному, но жестко.

Я вздрогнула от прохлады.

— Так, — сказал он, и в голосе появилась знакомая циничная командирская нотка. — лежи. Даже не рыпайся.

— Я в порядке…

— Я сказал лежи, — оборвал он. — Макса я забираю к себе. Ты сейчас похожа на дохлого суслика. Все, я вернусь через минуту.

Он вышел. Я услышала, как скрипнула соседняя дверь, и в комнате наступила та самая вязкая тишина, когда каждая секунда, как вата в ушах. Я попыталась приподняться на локте и снова рухнула, в глазах потемнело. В голове стучало: «Ты хреновая мать, мелкая». Да, я сама себе это говорила.

Я ведь позволила себе ненавидеть Яна… Я не хотела принимать его помощь…

Тогда.

Но сейчас… я чувствовала — все будет хорошо. Этот вредный, циничный мужик с вечно недовольной рожей умел то, чего не умела я: просто быть рядом.

Дверь снова открылась. Ян вошел, держа в руках небольшую коробку: целую аптечку. Он поставил ее на тумбочку, кивнул куда-то в сторону коридора.

— Макс с Дэном. Не справится — услышим, у меня дверь не закрыта.

«Бедный Дэн… Ты ведь наверняка даже не спросил его мнения»…

Я попробовала возразить, но он уже доставал градусник. Обычный, ртутный, который надо держать под мышкой. Он встряхнул его, глядя на меня сверху вниз с выражением: «Даже не думай спорить».

— Раздевайся.

— Что?

— Я сказал, раздевайся. Футболку подними.

Я вскипела, но сил спорить не было. Руки дрожали, когда я приподняла футболку, открывая плечо и полупрозрачный топик. Ян, не церемонясь, взял мою руку, засунул градусник под мышку и прижал мою же ладонь, чтобы держала. Пальцы у него были горячими, сухими.

— Сиди. — приказал он и сел на край кровати, скрестив руки на груди. — Пять минут. Скажешь хоть слово, засуну в рот кляп.

Я молчала. Смотрела на него и ненавидела себя за то, что в горле снова стоит ком. Не от боли. От того, как он возится со мной. Как с маленькой. Как с той, кого не бросают.

— Время вышло. — сказал Ян.

Я попыталась вытащить градусник сама, но руки слушались плохо. Ян фыркнул, наклонился, своими пальцами перехватил мой локоть и выдернул градусник. Поднес к глазам. Секунду смотрел, потом перевел взгляд на меня, и в глазах у него промелькнуло что-то, отчего мне стало не по себе. Не злость. Не паника. Какое-то холодное, сосредоточенное бешенство.

— Тридцать девять и восемь. — сказал он, и голос у него стал низким, стеклянным. — Ты, мелкая, вообще понимаешь, что это?

— Жаропонижающее… — начала я.

— Молчать. — оборвал он. — Лежи.

Ян в мгновние оказался на ногах, схватил со стола бутылку, налил воду в стакан и вернулся ко мне, достав какие-то таблетки.

— Пей. Сейчас. Не глядя.

Я попробовала сесть. Тело не слушалось, но Ян подхватил меня под спину, приподнял, поднес стакан к губам. Вода была прохладной, но мне показалось раскаленной. Я глотнула, таблетки прилипли к языку горькой крошкой. Сморщилась.

— Терпи, — сказал он, ставя стакан обратно. — сейчас подействует. Еще вот это надо.

Он открутил пузырек, налил в крышечку какую-то мутную жидкость, пахнущую травами.

— Что это? — с трудом выдавила я.

— От температуры. Скорая помощь, заводская. Не задавай вопросов, пей.

Я глотнула. Жидкость была противной, терпкой, с горьким привкусом, но во рту сразу стало легче, и по телу разлилось тепло. Ян забрал крышечку, проверил, что я не собираюсь падать в обморок, и опустил меня обратно на подушку. Сам снова сел рядом. Теперь ближе, почти вплотную, так что я чувствовала его тепло через одеяло.

— Тридцать девять и восемь… — повторил он, и в голосе было что-то злое. — Это ты называешь «я в порядке»? У тебя голова сейчас отвалится, а ты мне про «порядок» будешь рассказывать?

Я закрыла глаза. Хотела что-то ответить, но язык ворочался тяжело, как чугунный.

— Я знаю, что ты сильная. — продолжил он, и голос его дрогнул, кажется, впервые. — Но сильная — это не значит, что ты должна все тащить на себе. Иногда надо позволить себе быть слабой. Хотя бы перед одним человеком. Перед тем, кто не бросит.

Я приоткрыла один глаз. Он смотрел на меня, и взгляд его был совсем другим. Не циничным, не злым. Усталым, теплым, и в нем я увидела что-то, от чего снова защипало в носу.

— Не вздумай реветь. — предупредил он. — У меня нет носовых платков.

— Не буду. — прошептала я и улыбнулась уголком губ.

Он не улыбнулся. Вместо этого он поднял мою руку, лежащую поверх одеяла, и переплел свои пальцы с моими. Сильно, крепко, до хруста. Как будто боялся, что я растворясь, что меня унесет течением.

— Спи. — сказал он. — Я рядом. Разбужу, если что.

И я, чувствуя, как его ладонь согревает мою, как жар отступает, а глаза слипаются, позволила себе провалиться в темную, теплую тишину. Зная: когда я проснусь, он все еще будет здесь.