Глава 38 · Точно моя

ЯН

Я не спал. Всю ночь сидел на соседней кровати и смотрел, как она мечется. Выходил лишь раз, чтобы босса уложить, потому что Дэнчик не справился с этим, а я понимал, если мелкий заорет, то Мира подскочит. И допустить этого не мог.

Мира горела. Даже после таблеток щеки оставались красными, губы потрескались, дыхание частое, рваное. Она что-то бормотала во сне, звала Макса или сестру, потом вдруг начинала дрожать, и я накидывал на нее одеяло, хотя самому было жарко. Несколько раз вставал, проверял ее лоб тыльной стороной ладони.

«Горячая. С*ка, слишком горячая.»

Внутри все сжималось от этого. Не от злости, от бессилия. Привык я все решать сам, языком или кулаками, а тут ничего не мог сделать, кроме как сидеть и ждать.

Где-то в четвертом часу утра Макс захныкал. Я поднялся, заглянул к нему. Пацан лежал на моей кровати: мокрый, глаза испуганные, губа дрожит. Увидел меня и затих, потянул руки.

Взял его, переодел, покачал. Он прижался, засопел мне в плечо, и я почувствовал, как его маленькое сердце стучит рядом. Уложил обратно. Вернулся к Мире. Она во сне повернулась на бок, лицо расслабилось. Хоть какое-то облегчение.

Утром, когда за окном затянулось серым светом, я услышал, что Макс возится и гулит. Встал, забрал его, умыл, переодел. Он был довольный, теплый, тянул ко мне ладошки. Мира спала, но дышала ровнее, ее отпустило немного. Я решил, что ей нужна еда. Легкий суп, повезло, что для него были продукты.

С Максом на руках вышел в коридор и попер на кухню.

И вот тут начался цирк.

На кухне человек восемь, все со своими тарелками, ложками, телефонами. Для них я появляюсь с младенцем на руках и это зрелище редкое. Разговоры смолкли. Кто-то даже поперхнулся. Я не обратил внимания. Поставил кастрюлю, налил воды, достал курицу, начал разделывать. Макс сидел на левой руке, а правой я резал ножом овощи, было чертовски неудобно, но жить можно. Мелкий тянулся к ножу, пришлось отодвинуть его и дать погремушку, которую я сунул из кармана на всякий случай.

Одна курица из числа местных девиц подскочила, глаза по пять копеек, руки потянула к боссу:

— Ой, какой крошка! Можно хоть посмотреть? Дай потрогать!

Я развернулся и навис над ней всей своей высотой. Она сразу сдулась.

— Руки убери. — сказал я тихо, но так, чтобы дошло. — Нехер его трогать.

Она мгновенно села подальше от меня. Кухня стала мертвее, чем кладбище в полночь. Ложки звякали тихо, разговоры были шепотом. А мне было плевать. Я резал морковь, лук, картошку. Макс у меня на руке все пытался схватить кусочек, пришлось дать ему сырую морковку грызть, пусть тренирует зубы. Он успокоился, затих, только слюни по руке текли.

А я все думал о ней, и больше ничего меня не волновало.

«Что сейчас там, в комнате? Спит? Сбилась температура? Встать не может?»

Мне хотелось не рубить овощи, а просто сидеть рядом и держать ее за руку, как делал ночью. Но так я хотя бы мог сделать что-то полезное.

Суп — это конкретика.

От этого есть толк.

Когда все закипело, я бросил лаврушку, посолил и сел с Максом за стол, ожидая, пока сварится. Мелкий вертел в кулаке морковку, улыбался мне беззубым ртом.

Я сидел с Максом за столом, ждал, пока суп доварится. Мелкий все еще грыз морковку, измазался слюнями по подбородок, но был доволен, гулил и пихал мне в лицо мокрый оранжевый огрызо. Типа, угощайся. Я взял, откусил, чтобы не обижать. Он засмеялся, звонко, по-детски, и в этот момент я понял, что за всю ночь впервые чему-то улыбнулся.

«Хорошая у тебя тетка, и мать она будет хорошая».

И тут дверь на кухню открылась и вошла коменда. С проверкой теперь будет бегать с месяц, типо показать, что она работает.

Она увидела Макса. Увидела, как этот мелкий сидит у меня на руках, вцепившись в мою футболку, и как я держу его одной рукой, а другой помешиваю суп. Лицо комендантши из строгого стало таким… теплым. Она даже заулыбалась, глаза заблестели.

— Так-так, — она стала подходить ближе, а студенты бысто рассасываться. — а мать где?

— Спит. Заболела. — ответил я сухо.

— А ты значит нянька? — вопрос прозвучал с подколом.

Но я не стал отвечать, только посмотрел на нее своим убийственным взглядом.

— Ой, не смотри на меня так, не напугаешь. Я дерьма в жизни столько видела, что ты просто роза среди новоза, сопляк. — она отмахнулась.

— В ваших познаниях дерьма я не сомневаюсь, на меня главное не выплескивайте.

— Вот же… гад наглый! — сказала она с улыбкой. — Но раз уж тут такое дело… Мирочка-то, она ж маленькая совсем. Хрупкая. Кожа да кости. Ей, поди, и поднять-то ничего тяжелее сумки нельзя, а тут ребенок, и одна она… Короче, Зарецкий, ты просто обязан ей помогать, во всем. Девочка ведь потрясающая, ну, ты понимаешь. — она подмигнула мне.

— А должен понимать?

Она закатила глаза, ничуть не смутившись.

— ОБЯЗАН! Ты здоровый лось, у тебя и сила, и характер. Ты своим авторитетом должен ее прикрыть, чтобы всякие тут не лезли. Чтобы она знала: есть плечо, на которое можно опереться. А то она ж у нас гордая, сама не попросит. Так что не жди, пока попросит. Сам должен видеть, сам делать.

Я молчал. Потому что она говорила то, что я давно понял. Мира правда не попросит. Она скорее сдохнет, чем скажет «помоги», и ночью было просто исключение из ее правил. А я не умею предлагать. Я просто делаю. Но коменда, оказывается, видела дальше своего носа.

— Ладно, — сказал я наконец. — я понял.

— То-то же. — она поджала губы, но глаза ее смеялись.

— И смотри, чтобы этот парень, — она кивнула на Макса. — рос с мужиком рядом, а не в бабьем царстве. Ему отец нужен. Не тот, что нагулял и сбежал, а тот, кто рядом. Усек?

Я перевел взгляд на Макса. Мелкий смотрел на меня в ответ, серьезный, будто все понимал. Я вздохнул.

— Усек.

Отец у него будет. И куда лучше меня. Такой, рядом с которым он выростет прекрасным человеком с правильными жизненными установками. Всему свое время.

Коменда хмыкнула, развернулась и пошла к выходу. Уже в дверях обернулась:

— Суп-то не забудь. А то остынет. И Мире передай: пусть не геройствует. Выздоравливает спокойно.

Я кивнул. Она вышла, прикрыв за собой дверь.

Кухня выдохнула. Оставшиеся студенты, которые все это время делали вид, что завтракают, зашевелились. Кто-то даже решился подойти ближе, но я бросил такой взгляд, что человек передумал и сел обратно.

Я выключил плиту, налил суп в миску. Макс на руке завозился, потянулся к ложке, но я не дал, горячо. Он надул губы, готовый заплакать, но я потряс его легонько, и он передумал.

— Пошли, — сказал я тихо. — малышку мою кормить будем.

«Мою. Бл*дь… теперь точно мою».