Глава 48 · Семейный психолог Мира

Я знала, какую спальню выделили для Мальвины и Макса, поэтому сразу пошла туда. Дверь была приоткрыта, и меня остановил тихий голос Ярика. Он убеждал сестру, что она не права. Что Ян вовсе не злодей. Что он меня любит и по-своему переживает, поэтому так и отреагировал. Он убеждал, что они подружатся, если узнают друг друга ближе.

Но я сомневалась. После сегодняшнего концерта за столом… сомневалась сильно. Мальвина что-то отвечала ему, но так тихо, что я не разобрала ни слова. Стоять под дверью дальше было глупо. Я толкнула ее и вошла.

— Пришла помочь уложить босса. — сказала я, делая шаг в комнату.

Ярик посмотрел на меня и коротко кивнул.

— Я тогда оставлю вас. Буду внизу, если что. — он понял истинную цель моего визита.

Он все понял. Истинную цель моего визита понял сразу. Да и сестра тоже, она тяжело вздохнула и опустилась в кресло у окна, укачивая мелкого на руках.

— Мира, — она начала первой. — прежде чем ты будешь ругать меня, я хочу извиниться. Я была резкой. Не нужно было начинать этот разговор за столом. Просто… я желаю тебе всего самого лучшего и больше всего боюсь, чтобы ты не повторила мою судьбу.

Сестра выглядела жалко. Словно вот-вот собиралась зареветь водопадом. Но меня это сейчас не трогало.

— Извиняться тебе нужно не передо мной, — отрезала я. — а перед тетей Людой и дядей Сашей. Они так ждали нас, а обед превратился в ваше поле боя. И что это вообще за предвзятое отношение к Яну? Зачем ты так с ним? Ты даже представить не можешь, как он украсил мою жизнь. Как он помогал мне с Максом. Сколько раз выручал. Сколько проблем за меня решил.

Сестра усмехнулась. Так странно, словно ей стало больно.

— Не представляю, но я не плохо разбираюсь в людях, Мира. Жизнь заставила. И мне достаточно просто взглянуть в его злые глаза, чтобы понять — он манипулятор, цинник и лжец. Чш-чш-чш… — она похлопала Макса по спине.

— Ты даже не знаешь его.

— Мне и не нужно знать его десять лет, чтобы распознать опасного человека.

— Опасного? — переспросила я.

Макс заворочался у нее на рука. Мальвина прижала его крепче и продолжила еле слышно:

— Да. Опасного. Ян — абьюзер, Мира. Не обязательно тот, кто сразу поднимает руку. Такие, как он, начинают иначе. С грубости. С крика. С приказов. С фраз «я лучше знаю» и «я просто хочу как лучше».

— Он не приказывает мне.

— Сегодня приказал мне замолчать. За столом. При всех.

— Ты сама провоцировала его. Ты с первого слова начала его топить. Ты сидела и цедила яд весь обед. Еще бы он не взорвался.

— Конечно. Именно так все и начинается. Виновата всегда женщинаЛюда, которая «довела». Он орет, потому что его вынудили. Он контролирует, потому что переживает. Он унижает, потому что устал или ревнует. А потом он извиняется, приносит цветы, говорит, что любит, и ты начинаешь жалеть его.

— Ян меня не унижает. — я сказала это твердо.

Так твердо, что даже сама удивилась.

Мальвина усмехнулась.

— Пока нет.

От этих слов внутри у меня все сжалось, не от страха, а от злости на сестру.

— Не смей говорить со мной так, будто ты уже знаешь, чем закончится моя жизнь.

— Я знаю, чем это заканчивается, потому что уже жила рядом с таким человеком.

Она осторожно поправила на Максе сползшее одеяло.

— Юра тоже сначала был просто резким. Просто вспыльчивым. Просто привык командовать. Он тоже говорил, что заботится обо мне. Что я слишком мягкая, слишком доверчивая и без него обязательно все испорчу. А потом начал решать, с кем мне общаться, куда ходить, что надевать и сколько денег я могу потратить.

Я молчала. Но не потому, что соглашалась. Потому что ждала, когда она выговорится, и я наконец смогу вставить.

— Он не всегда кричал, — продолжила Мальвина. — иногда он говорил очень спокойно. Даже ласково. От этого становилось еще страшнее. Потому что я понимала: он не сорвался. Он все обдумал и решил, что имеет право мной распоряжаться.

— Ян не Юра.

— Все так говорят, пока не становится поздно.

— Ты сравниваешь их только потому, что тебе больно. Свою боль ты хочешь вывалить на меня. Только меня в свою травму не вписывай.

— Я сравниваю их, потому что вижу одинаковую схему.

— Какую еще схему?

Мальвина посмотрела мне прямо в глаза.

— Нарциссическую. Сначала такой мужчина делает тебя центром своей жизни. Убеждает, что только он тебя понимает. Что вы особенные, что между вами связь, которой не бывает у других. Потом постепенно отрезает тебя от всех, кто может открыть тебе глаза. Не обязательно запрещает. Иногда достаточно просто высмеивать людей, которые ему не нравятся.

Я вспомнила, как Ян отзывался о некоторых моих знакомых, о том же Антоне. Вспомнила его раздражение, когда я задерживалась в городе или не отвечала на звонки.

Но я вспомнила и другое. Как он вставал ночью к Максу, когда тот орал. Как он лечил меня. Как он вытащил меня из страха и помог задышать полной грудью. Как он ни разу мне не сказал «ты обязана». Ни разу. Вот об этом Мальвина почему-то не думала.

— Он не отрезает меня от семьи. — сказала я.

— Пока семья его принимает.

— Это неправда.

— Правда. Посмотри, как он сегодня разговаривал. Он не спорил со мной, Мира. Он пытался меня запугать. Повысил голос, выругался, ударил по столу. Ему нужно, чтобы все вокруг почувствовали себя меньше него. Тогда он снова главный.

— Ты тоже кричала. И ты первая начала.

— Я защищалась. — сказала она тихо.

— Ты обвиняла его во всем подряд.

— Потому что он опасен.

— Хватит повторять это слово!

Макс вздрогнул. Мальвина тут же зашептала ему что-то успокаивающее, а потом снова посмотрела на меня.

— Видишь? Ты уже защищаешь его так, будто он сам не может за себя постоять.

— Он не нуждается в моей защите. Я просто знаю его лучше тебя. Ты увидела его сегодня впервые, но уже повесила ярлык.

— Нет, Мира. Ты знаешь ту версию, которую он показывает тебе.

— А ты, конечно, сразу увидела его настоящего?

— Увидела. Злой, властный, самовлюбленный мужчина, который считает, что любовь дает ему право командовать. Он не партнер. Он хозяин, который пока притворяется защитником.

У меня задрожали руки.

— Ты сейчас говоришь о человеке, который помог мне пережить худшие месяцы моей жизни.

— Именно на этом такие люди и строят власть. Помогают, когда ты уязвима, а потом напоминают, сколько для тебя сделали. Ты становишься благодарной. Потом зависимой. А потом уже не можешь понять, где заканчивается его забота и начинается контроль.

— Ян никогда не попрекал меня помощью.

— Вслух нет. Но он знает, что ты ему обязана. Видно по тому, как он смотрит.

— Ты читаешь мысли по взглядам?

— Я читаю поведение.

— Ты читаешь его через Юру. Ты смотришь на Яна, а видишь своего бывшего мужа. Это не про него, Мальвина. Это про тебя. Ты не можешь простить Юре то, что он с тобой сделал, и ты нашла, на кого это вылить. Но это нечестно. По отношению ко мне. И к Яну. И к самой себе.

Мальвина замолчала.

— Пожалуйста, Мальвина. Попробуй его понять. По-настоящему. Не через Юру, не через свои страхи. Просто как человека. И насчет столицы… может, ты и права. Может, мне стоит подумать. Но решать буду я. Сама. Не ты. И не Ян. Я.

— Конечно, я тебя услышала, но надеюсь и ты меня тоже. — она кивнула мне и улыбнулась.

Я вышла из комнаты, оставив ее с ребенком. И меня всю трусило от этой ситуации,они оба мне близки и я так надеялась, что они найдут общий язык. Но чуда не случилось.

Пока мы говорили, стол опустел, все разошлись по своим заботам. Но я знала, где будет Ян. Он обещал близнецам устроить соревнование по подтягиванию. И уже висел на турнике.

— Ребята, можно я украду его у вас на пару минут? — я ворвалась в мужскую компанию с улыбкой. — Обещаю, не больше!

Близнецы поворчали, но закивали. Я схватила Яна за запястье и поволокла за собой, как теленка. Он не сопротивлялся, только коротко глянул на меня сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри тепло екнуло.

Я чувствовала себя семейным психологом, пытающимся уладить недопонимание. Только мои пациенты буйные и своенравные.

Мы отошли за дом. Туда, где начинался старый яблоневый сад. Здесь было тише. Голоса детей доносились приглушенно, а густые ветви почти полностью скрывали нас от остальных.

Я отпустила его руку и резко развернулась.

— Ты понимаешь, что ты устроил?

Ян вытер ладонью шею, все еще тяжело дыша после подтягиваний. От него шло тепло. И пахло так, что я на секунду забыла, зачем пришла. Но только на секунду.

— Уточни, пожалуйста. Сегодня я успел многое.

— Не ерничай.

— Не ерничаю.

— Ты накричал на мою сестру при всей семье. Обругал ее. Ударил по столу. Ты вообще в своем уме?

— Ты же не раз говорила, что мне бы к психиатру. — улыбался он.

— Ян!

Он тут же замолчал.

Я ткнула его пальцем в грудь. Твердая. Мать моя, до чего твердая.

«Так, стоп, Мира, ты сюда не за этим пришла»…

— Ты не имеешь права так себя вести. Неважно, насколько она была несправедлива. Неважно, как сильно тебя задела. Ты взрослый мужчина, а не ребенок, у которого отняли игрушку. Если тебе не нравится разговор, ты можешь сказать об этом словами.

— Я сказал словами.

— После того как сначала орал!

Он едва заметно нахмурился, но не перебил. И вот эта его манера смотреть на меня молча, не оправдываясь, не рявкая в ответ, она бесила и притягивала одновременно. Стоял такой огромный, на полторы головы выше меня, и слушал. Как будто я была единственным, что имело значение.

— Ты сам понимаешь, как выглядишь со стороны? Стоишь над ней, нависаешь, говоришь этим своим ледяным голосом, будто сейчас вынесешь приговор. А потом удивляешься, что человек считает тебя злым и властным!

Ян молчал.

— И не смей думать, что если ты промолчишь сейчас, я успокоюсь, — продолжила я. — ты должен был остановиться за столом. Мог просто сказать: «Мира сама решит». И все. Но нет. Тебе обязательно нужно было доказывать, что ты главный.

— Я не доказывал.

— Доказывал! Всем своим видом. Тем, как поставил кружку. Тем, как встал. Тем, как посмотрел на нее.

— А как я должен был смотреть на человека, который обвиняет меня в том, чего я не делал?

— Спокойно! Как взрослый человек!

— Я старался.

— Плохо старался.

На лице Яна дрогнуло что-то похожее на улыбку, но я тут же ткнула его в плечо.

— Не улыбайся! Я серьезно.

— Я вижу.

Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. И я вдруг поймала себя на том, что стою почти вплотную. Что ветка яблони над нами почти сомкнулась, отрезав нас от всего остального мира. Что тишина здесь густая, теплая, и в ней слышно, как мы оба дышим. Я слышала, как его дыхание постепенно выравнивается после турника. И как мое, наоборот, сбивается.

— И еще ты должен извиниться.

— Перед Мальвиной?

— Перед всеми. Перед тетей Людой, перед дядей Сашей, перед детьми. Они ждали нормальный семейный обед, а получили спектакль.

— Хорошо.

Я осеклась.

— Что?

— Извинюсь.

— И не просто скажешь: «Если кого-то задело». А нормально. Без этого твоего выражения, будто ты оказываешь человечеству огромную услугу.

— Как скажешь.

— Вот! Именно это меня и бесит! — меня несло и мне было не остановиться в своем раздражении.

— Что теперь?

— То, что ты соглашаешься так спокойно, будто я ругаю тебя за разбитое окно. Ты вообще понимаешь, что произошло?

Ян посмотрел на меня внимательнее. И вот от этого взгляд: прямого, тяжелого, без всякой там хитрости, у меня внутри все перевернулось. Я даже на секунду забыла, о чем вообще говорила. А он молчал. Смотрел. И как будто ждал, когда я сама пойму, что не в этом дело. Не в Мальвине. Не в столе. Вообще не в этом.

— Понимаю. — наконец сказал он.

— Правда?

— Да. — кивнул он.

— А вообще, почему ты ведешь себя так, будто весь мир должен слушать только тебя?

Ян опустил взгляд.

На этот раз ответил не сразу.

— Потому что иногда я не умею иначе защищать тех, кто мне дорог.

И этот ответ был таким простым. И таким честным. Что у меня внутри все сжалось. Потому что он не извинялся. Не оправдывался. Сказал как есть. Вот такой он. Другого нет.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

— Забота не дает тебе права решать за меня.

— Знаю.

— Любовь не дает тебе права орать.

— Знаю.

— И если ты еще раз попытаешься решить, где мне жить, с кем общаться и что делать, я сама первая выставлю тебя за дверь.

— Понял.

Я скрестила руки на груди.

— Ты слишком легко соглашаешься.

Он улыбнулся.

Я хотела возмутиться, но не успела. Ян шагнул ко мне, осторожно взял за плечи и наклонился. Я собиралась отвернуться, просто для порядка, чтобы он не думал, будто один поцелуй может закрыть любой разговор.

Но не отвернулась.

Его губы коснулись моих мягко. Почти виновато. Без напора, без привычной уверенности, с которой он обычно делал все в жизни. Так целуют не для того, чтобы заставить замолчать, а чтобы напомнить: я здесь, я тебя слышу, я тебя не сломаю. Тишина вокруг стала такой плотной, что я слышала только его дыхание… и свое. И как где-то далеко за домом близнецы орут что-то про турник. Но это все было не здесь. Не в этом саду. Не между нами.

Когда он отстранился, я все еще держала его за футболку. Пальцы сами сжались в ткань. Не отпускали. И я поняла, что моя грозная речь куда-то испарилась. Вся. Целиком.

— Это не отменяет моего выговора. — сказала я как можно строже.

— Знаю.

Он убрал с моего лица прядку волос. Медленно. Пальцами. И от этого движения у меня мурашки прошли по всему телу: от затылка до колен. Я смотрела на него снизу вверх и понимала, что тону. Прям вот сейчас, в этом саду, среди яблонь. Утону и не выберусь.

— И насчет столицы… — я сглотнула. — Я еще не думала об этом, чтобы ты знал.

В его глазах что-то блеснуло.

— А я еще не понял, как должен отреагировать. Но подача твой сестры мне не понравилась.

— Так! — я слегка щелкнула его по носу. — Не будем начинать все сначала. Поговорим об этом завтра в общаге!

— Как скажешь, маленький мир!

Он снова наклонился и поцеловал меня, теперь чуть дольше, спокойнее. Как будто он знал, что за нами никто не смотрит и никто нас не торопит. Его рука легла мне на талию, просто, без движения, без собственничества, но там, где надо. И я в этот момент вообще забыла, что у меня был какой-то выговор. Забыла, что за столом что-то было. Забыла, что где-то там сидит Мальвина. Забыла вообще все.

Где-то за домом близнецы закричали, что Ян сбежал и соревнование продолжается без него.

Я отстранилась первой. Не потому, что хотела. Потому что надо было.

Щеки горели, губы тоже.

— Иди. Тебя ждут.

— А ты?

— Пойду помогу тете Люде. А потом ты извинишься.

— Извинюсь, мой генерал. Даже порепетирую, чтобы никто не счет за оскорбление.

— Ой, иди уже! — я слегка ударила его по плечу. — И только попробуй проиграть!

Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось, и пошел. Я смотрела ему вслед. Долго. И когда он скрылся за домом, я наконец позволила себе выдохнуть.

Мальвина ошибалась. Сильно ошибалась. Она сравнивала Яна с бывшим мужем, но между ними не было ничего общего. Совсем ничего. Юра ломал. А

Ян… Ян защищал. Так защищал, что иногда кости трещали, но он все равно защищал.

По-своему. По-дурацки. По-янски.

Я тронула губы пальцами. И улыбнулась.