Глава 49 · Ну и кто теперь прав?

Прежде чем продолжите чтение, приглашаю в свою группу ВК

«Книжный мир Пивоваровой» — сегодня стартовал розыгрыш подписки на

МАЛЬВИНА

Меня не отпускала мысль, что Мира — дура.

Я не в плохом смысле. Я вообще не злая. Просто когда человек не видит очевидного, даже если это очевидное орет на него, как раненый медведь — это называется не доверчивость. Это называется слепота. И я не знаю, что из этого хуже.

В моей голове крутились слова сестры в палате, потом эта встреча с Юрой, и как вишенка разговор за столом. И с каждым прокрутом мне становилось только яснее: сестра влюбилась в мудака.

В обычного. Классического. Стопроцентного. Хрестоматийного. Учебникового мудака, каких я за свою жизнь повидала столько, что могу с закрытыми глазами распознавать с полувзгляда. С полувздоха. С полудвижения брови.

Он сложный человек… У него непростой характер… Все это отмазки для наивных.

Он хамло.

Он грубиян.

Он мужлан.

Он хабал.

Он скандалист с завышенным самомнением и заниженной способностью держать себя в руках.

Он петух, который привык, что весь двор ему должен.

Он тиран, который пока не бьет, но уже орет.

Он деспот в зародыше, абьюзер в зачатке, домашний тиран на стадии знакомства с родней.

Он самовлюбленный нарцисс, уверенный, что мир вращается вокруг его настроения. Он циник. Он мужчина, который путает силу с громкостью, а заботу с контролем.

Это не характер. ЭТО ДИАГНОЗ.

И это — ее «защитник».

Это — ее «за каменной стеной».

Я столько раз это видела. Столько, что и не вспомнить все моменты.

И, к сожалению, у нас это семейное. Влюбляться в мудаков. Это у нас, как цвет глаз. Как форма носа. Как способность краснеть. Наследственное. Неизлечимое. Проклятие, которое передается от матери к дочери и обратно, из поколения в поколение, как старый бабушкин сервиз.

Мама десять лет ставила папе на стол тарелку с борщом. И десять лет папа ее отодвигал и говорил, что пересолено. Десять лет. Каждый вечер. Десять лет она варила и десять лет он отталкивал. Даже когда там соли не было. Даже когда коллеги и друзья хвалили.

Мира могла не помнить, но я помнила все.

И помнила, как мама говорила: «это семья, так надо».

Мужчина орет. Женщина терпит. Мужчина решает. Женщина молчит. Мужчина приходит уставший. Женщина приходит виноватая. Мужчина пьет, значит, у него стресс. Женщина плачет, значит, истеричка. Мужчина ударил по столу, значит, никто не понял его тонкой душевной организации. Женщина вздрогнула, значит, она сама виновата.

Я помню, как отец врезал кулаком по столу, потому что мы опоздали на десять минут. Не мы опоздали. Автобус. Автобус застрял на переезде, потому что какой-то грузовик заглох посреди дороги. Но разница-то какая. Автобус он не ударил. Автобус стоял далеко. А стол, за которым сидели мы, он был близко. И он был наш. Вот он и получил.

Я помню, как он называл маму «дурехой». С любовью. Сверху вниз. С той особенной ласковой интонацией, которой только мудаки умеют, когда оскорбление упаковано в заботу, а унижение подано как нежность.

«Ну куда ты поперлась, дуреха?»

«Ну кто тебя послушает, дуреха?»

"Ну сиди дома, дуреха, я сам решу.

Я помню, как после каждого скандала он приносил ей цветы. Гвоздики. Красные. Потому что «любимая женщина заслуживает». И она плакала и говорила: «Он же хороший. Он просто вспыльчивый.»

Классика. Азбука. Программа первого класса школы домашних тиранов.

И что в итоге…

Я выросла.

И нашла Юру.

Точно такого же.

Выгоревшую копию отца. Ксерокопию папы, только без гвоздик и с высшим образованием. Цветок и кулак в одном флаконе. «Заботливый» и «строгий» одновременно. Мужчину, который сначала говорил, что я особенная, а через полгода запретил мне работать. А через год купил мне новый телефон, чтобы читать мою переписку.

Я знаю, как это начинается. Я знаю каждый шаг этого пути. Я, к сожалению, прошла его босиком.

Начало первое: «Ты особенная».

Начало второе: «Никто, кроме меня, тебя не понимает».

Потом — «почему ты не берешь трубку».

Потом — «я в твоих подругах не уверен, они тебе не подходят».

Потом — «я тебе зарплату буду сам выдавать, ты все равно растранжиришь».

Потом — «ты идиотка, если думаешь, что без меня что-то сможешь».

Потом — «ты сама довела».

Потом — «я тебя люблю, ну что ты ревешь».

Потом — тишина.

Внутри тебя. Такая глубокая, что ты начинаешь забывать, каким был твой голос до него.

И вот однажды в два ночи ты сидишь на кухне с ребенком на руках, у тебя разбита губа, и ты одной рукой прижимаешь сына к себе, а другой листаешь телефон и ищешь номер хотя бы одной подруги, которой давно уже нет, потому что он всех потихоньку вытеснил. И ты плачешь. И знаешь, что ты сама. Сама. Сама выбрала. Сама не увидела. Сама говорила всем «он не такой». Сама. Все сама.

Я это прошла.

И теперь я смотрю на Миру.

И я вижу в ее глазах то же самое. То самое. Это упрямое, наивное, дурацкое, самоубийственное «он не такой».

Да и все вокруг твердят, что он не такой.

Конечно.

После того, как я уложила Максимку я спустилась на первый этаж. Там за столом меня ждал чай и разговоры с женской половиной дома. Я слушала, кивала, соглашалась, когда они пытались убедить меня, что Ян вовсе не тиран, а милый и несчастный мальчик с тяжелой судьбой. Даже извинилась за свою вспыльчивость и позже приняла извинения от самого Яна.

Но все было фальшиво для меня.

Я уже все увидела и поняла и никакие слова не могли меня переубедить.

А вообще, парадокс.

В этом доме был настоящий мужчина. Ярик. Настоящий и сильный.

Тот, который умеет молчать, когда тебе плохо. Тот, который не орет, потому что ему неприятно. Тот, который говорит: «Милая, а ты как хочешь?». И правда слушает ответ. Тот, который не бьет по столу, потому что стол ни в чем не виноват. Тот, который, когда ему больно, не делает больно тебе. Тот, у которого сила — это не громкость, не кулаки, не власть, а вот эта ужасно редкая штука: способность видеть в другом человека.

Но брата он этому не научил.

Ближе к полуночи все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина. Максимка уже спал, переодетый, сытый и умытый Яриком. А вот мне сон никак не шел. Я решила выпить холодной воды, муучаясь от духоты, и спустилась на первый этаж.

Но включив свет на кухне замерла.

— Так ты еще и алкаш! — усмехнулась я, кутаясь в выданный тетей Людой халат.

Ян сидел на плетенном кресле в углу и в его руках была открытая бутылка вина. Он пил прямо с горла.

Ян медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось еще более резким: тени легли под скулами, взгляд был мутным не столько от вина, сколько от усталости и злости, которую он, похоже, и не думал прятать.

Он посмотрел на меня, потом на бутылку в своей руке.

— А ты еще и следишь за всеми, кто пьет? — спросил он.

— Я слежу только за теми, кто может однажды угробить мою сестру.

Ян усмехнулся. Коротко, зло, без тени веселья.

— Твоя сестра сама решит, с кем ей быть.

— Конечно, решит. Она у нас совершеннолетняя. Умная. Самостоятельная. Только почему-то рядом с тобой все это куда-то исчезает.

Он поставил бутылку на пол и поднялся. Неуверенно, но достаточно резко, чтобы кресло качнулось за его спиной.

— Ты, бл*дь, опять начинаешь.

— Нет. — я скрестила руки на груди. — Это ты опять продолжаешь.

— Ты вообще ничего не знаешь о наших отношениях.

— Я знаю достаточно. Видела, как ты на нее смотришь. Видела, как ты решаешь за нее. Слышала, как ты разговариваешь с людьми, если они посмели тебе возразить.

— И что же?

— Говно ты собой представляешь, Ян.

Он замер.

На несколько секунд в кухне стало так тихо, что я услышала, как за окном стрекочет какая-то ночная птица.

И я поняла, что мне нужно звать Миру. Я быстро достала из кармана халата телефон и набрала короткое сообщение: «Я на кухне. Быстрее сюда, прошу!»

— Повтори. — сказал он.

— Ты слышал. Ты не глухой. Хотя, возможно, у тебя просто выборочный слух: ласковые слова от Миры ты слышишь, а любое «нет» воспринимаешь как личное оскорбление.

Его лицо стало жестче.

— А может ты уже заткнешься?

— А может ты, урод, пойдешь к черту и оставишь мою сестру в покое?

Его лицо перекосило так, будто я залепила ему пощечину. Может, стоило бы и залепить. По-настоящему. По всей его холеной, самодовольной, никогда не знавшей настоящего стыда морде.

— Не нарывайся, дура.

— О, а вот и нутро полезло! — я вновь сложила руки на груди. — Наконец-то. Вот он, твой настоящий голос. Ты — недоразумение в штанах. Оболочка человека. Пустышка, которая научилась говорить громко и давить, чтобы никто не догадался, какое ты мокрое, жалкое, никчемное днище.

Он дернулся ко мне.

Я не отступила.

— Давай. — прошипела я. — Только тронь, убл*док…

МИРА

Я уже собиралась спрятать телефон под подушку, когда пришло сообщение от сестры. И я поняла, что дело срочное. Настюха уже сопела, и чтоб не разбудить ее, я на носочках проскользнула к двери.

— Мира… — я услышала свое имя у лестницы.

В паре шагов от меня стоял Ярик в взерошенном сонном виде.

— Малю не видела? Она попить спустилась и пропала. — спросил он, потирая глаза.

— Сообщение прислала, что ждет на кухне. — я пожала плечами, а Ярик нахмурил брови.

Но на кухню мы пошли вместе. И когда оставалось несколько шагов, услышали, как что-то рабилось, а следом раздался женский писк.

Мы забежали на кухню.

И замерли.

Мальвина стояла у стола, прижав ладонь к щеке. Щека была красная. Не розовая, не просто разгоряченная, а пунцовая, как помидор, с четким отпечатком, который видно даже при тусклом свете. По лицу текли слезы. Не от боли. От чего-то другого. От того, что не должно было случиться, но случилось.

Ян стоял напротив. Рука у него была опущена.

На полу у его ног блестели осколки.

Ярик застыл рядом. У него дернулось лицо.

А я… я не помнила, как сделала первый шаг. Я не помню, как добежала. Помню только, что я оказалась рядом с сестрой, схватила ее за плечи, отвела ладонь от ее щеки и увидела этот след. Этот багровый, четкий, ни с чем не спутаешь, след чужой руки на лице родного человека.

И что-то во мне сломалось. Навсегда.

Последний щелчок, оглушительной силы.

— Ты что… — сказала я, не вопросом, просто воздух вышел. — Ты что… ты ее ударил?

Ян дернулся ко мне. Наверное, сказать что-то. Но он не успел.

Потому что Ярик…

Ярик рванул к Яну и схватил его за грудки.

Он был ниже. Худее. Слабее. По нему было видно, что если Ян сейчас толкнет его, он упадет. Но Ярик держал. Вцепился обеими руками в воротник, как в последнее, что у него осталось, и удерживал его, оттягивая на себя, и смотрел снизу вверх, так, как не смотрят на братьев.

— Ты… — прохрипел он. — Ты ее… ты на женщину? Ты на нее?

— Ярик. — тихо сказал Ян.

— Заткнись! — заорал он на брата.

— Я ее не трогал. — сказал Ян, спокойно, мучительно спокойно, так спокойно, что это спокойствие резало сильнее крика.

— Врешь.

— Ярик, отпусти.

— Врешь! — Ярик дернул его на себя. — Т, мне будешь врать? Она с рукой у щеки стоит! На полу стекло! Ты пьяный! Ты что, совсем рамки потерял, Ян⁈

Ян смотрел на него. Не отводил взгляда. Не отбивался. И в этом его молчании было что-то, отчего у меня внутри все холодело. Он как будто заранее согласился со всем, что скажет Ярик. Как будто уже знал, что назад дороги нет.

— Я ее не тронул. — сказал он еще раз.

Ярик оттолкнул его.

Резко, обеими руками в грудь. Ян отступил на полшага и остановился.

А я прижимала к себе плачущую Мальвину.

— Я тебя не трогал. — сказал Ян, глядя мимо Ярика, на Мальвиину и меня. — Мира, я ее не трогал.

И тут Мальвина завыла.

Тихо. Протяжно. Как раненое животное, которое не хочет, чтобы его услышали, но не может сдержаться. Она сползла на пол и вцепилась в меня, в мою руку, в мое плечо, во что-то, что было рядом.

Меня затрясло вместе с ней.

— Это он! — выкрикнула она, поднимая на Ярика мокрое лицо. — Он ударил! Я только хотела поговорить! Только поговорить! Я спустилась за водой, а он тут сидит с бутылкой! Пьяный! И как я войду… он на меня как кинется! Как кинется!

— Мали. — сказал Ян.

— Не называй меня так! — заорала она. — Не смей! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Ярик посмотрел на брата. Долго. Очень долго.

А потом ударил.

Коротко. Прямо в лицо. Прямо в челюсть. Обеими руками. Не как боец, а как человек, который не умеет драться, но больше не может не драться. Ян качнулся назад, схватился за стол, выпрямился.

Кровь на губе. Кровь на подбородке.

Но не ответил.

Не оттолкнул. Не замахнулся. Просто стоял. Вытирал рот тыльной стороной ладони и смотрел на Ярика так, как смотрят на единственного человека, который может ему поверить.

— Я не трогал ее. — сказал он в третий раз.

Ярик тяжело дышал.

— Ты не трогал… — усмехнулся Ярик. — Пошел к черту, Ян! Уйди с глаз моих, сейчас же! В отличие от тебя, у меня есть совесть, об этой ситуации никто в доме не должен узнать, но видеть я тебя больше не желаю! Уходи!

— Мира. — Ян обратился ко мне, но я отвернулась от него, продолжая обнимать сестру.

— Уходи, Ян! — стиснув зубы, прорычал Ярик.

— Ну ты с*ка, Мальвина. — усмехнулся Ян. — Я не трогал тебя. Она сама это сде…

Ярик не дал договорить, он снова ударил брата по лицу. Той же пощечиной, которйо он наградил мою сестру. Но с силой, отвернувшей его голову.

— Пошел прочь!

— Убирайся! — со слезами на глазах потребовала и я.

И Ян сдался. Он подхватил с пола бутылку вина и вышел через заднюю дверь во двор, оставив нас втроем.

Ярик опустился рядом с Мальвиной. Взял ее руки в свои. Очень осторожно. Как берут что-то, что может разбиться.

— Мали, — сказал он. — Мали, пойдем. Я тебя отведу. Ты умоешься, я тебе приложу что-нибудь. Но мы никому не расскажем. Ни маме, ни папе. Никому. Пусть это останется тут. На этой кухне. Договорились?

Она кивнула. Всхлипнула. Уткнулась ему в плечо.

Ярик поднял ее. Поддерживая, повел в коридор. Но в дверях обернулся.

— Мира.

— Да?

— Ты тоже иди.

— Ярик…

— Просто иди. — устало сказал он.

Он увел Мальвину.

Я осталась одна. Стояла на холодном полу, посреди осколков, и смотрела на дверь, за которой только что вышел человек, которого я любила. По-настоящему любила.

Но простить такое не смогу.

Никогда не смогу.

Внутри что-то сломалось. Окончательно. Не со злости. Не с горя. Просто как струна, которая слишком долго была натянута, а потом — дзынь… И все. Провисла.

Я заплакала. Медленно, без всхлипов, как плачут не про себя, а из себя. Слезы текли по вискам, в уши, в шею. Щекотно. Мокро. Все равно. Мне было все равно.

Я плакала потому, что поняла: я больше не имею права любить Яна.

Я просто больше не смогу сказать ему «люблю» после такого удара.

Вот прямо сейчас, здесь, в этой кухне.

И это было так странно.

И так правильно.

И так больно. Больно так, что страшно.

Но он сам спровоцировал. Сам все испортил. Сам все разрушил.

Сам.

Только легче мне от этих мыслей не становилось.