Глава 19. Ты всегда была моей

Филипп

Сижу в кабинете директора. Смотрю в зеркало на стене.

Хочется кричать «Прости» во всю глотку. До хрипа. До сорванных связок. До момента, пока она не поймет, насколько сильна потребность извиниться.

Если бы можно было развернуть время вспять… Я бы многое отдал за единственный шанс! Не тащил бы Аврору на проклятую площадку!

Закрываю глаза. Под воспаленными веками, словно выжженная на сетчатке – она.

Мясорубка крутится, крутится, крутится. Кто-нибудь, втащите мне. Вытащите из затягивающего ада мелькающих воспоминаний.

Мне нужно почувствовать боль.

Физическая боль знакома мне с детства. Впервые мы столкнулись в тот день, когда Аврора бросила меня с маргинальными отморозками. Худшее воспоминание, но... Знаете, почему я ревел, валяясь на сухой пыльной земле Геленджика?

Раздирало осознание предательства. Она сбежала. Воспользовалась шансом, но никого не позвала помощь. Ядовитая, растекающаяся по венам обида крыла мелкого меня так сильно, что я даже не запомнил, как придурки занесли меня в старую трансформаторную будку и заперли.

В темноте, лежа с разбитой губой и пробитой башкой, с адским жжением в ребрах, я возненавидел не их, а ее. Словно она была виновницей случившегося — так решил мой тупой мозг. Когда каким-то чудом, в соплях и слезах увидел дырку между землей и стенкой, когда вылез через нее… Рядом никого не было.

Я поплелся в сторону отеля ее предков, но родители нашли меня только к вечеру. Знаете, что я запомнил лучше всего?

Всем на всех плевать.

Я был избитым потерянным десятилетним ребенком. Никто не подошел. Никто ничего не спросил. Меня обходили, как чуму, решив, что я отброс. Ребенок пьяницы или черт знает кто еще.

Я набрел на остановку, где спрятался от солнца. Помню бабулю, давшую воды и позвонившую в полицию.

Помню суету, полицейских с собаками, скорую, маму, папу, дядю Витю и Василису Николаевну… И ее. Аврора была среди них. Тогда ее лицо, залитое слезами, впервые вызвало у меня отвращение. Какого черта ревела она, если досталось мне?!

В тумане ненависти и тисках панического страха темноты прошли пятый и шестой классы. Она молча терпела все мои выходки. Абсолютно все.

Она пыталась не отчаиваться. Каждое утро, когда водитель вез нас в школу, Ава начинала с тихого «прости» и картонной коробки сладкого. Вензеля, круассаны, шарлотки, бисквиты — я показательно выкидывал в мусорку каждую коробку. Кроме одной.

Да, как-то раз не удержался. Кажется, это было проклятое четырнадцатое февраля. Я сказал, что вызову на стрелку того, кто подарит ей валентинку, а она…

В тот день коробка была по-дурацки розовой. Охрененно пахло клубникой и выпечкой. Слюни потекли. Открыл и… На внутренней стороне ее ровным красивым почерком было выведено наивное «Я тебя не бросала. Я пыталась найти тебя весь день».

Как меня взбесила тогда эта ложь!

ГДЕ ТЫ МЕНЯ ИСКАЛА? Я БЫЛ ТАМ, НА ТОЙ ПЛОЩАДКЕ!

Она была упертой. В седьмом классе перестала таскать сладкое, но все также вместо «привет» звучало «прости». Она пыталась влиться в отвергающий ее класс, смеялась со всеми с моих шоу у доски, сбегала уроков. Казалось, что на зло мне она не боится. Вообще ничего и никого.

В восьмом классе я назвал ее «уродиной». Вот тогда что-то в ней и сломалось. Расстояние между нами увеличилось: в тачке она неизменно жалась к окну. Больше не разговаривала со мной. Ни с кем из класса. Стала горбиться, опускать голову и прятаться за волосами.

Я обломал ей крылья. Вырвал с корнем этим проклятым словом, а все так быстро подхватили!

Глаза адски печет и… черт. До крови во рту прикусываю щеку изнутри.

Черт-черт-черт! Я не хотел, что бы… все вот так вышло! Я не… Не… Это и есть ваше чертово сожаление?!

Сквозь туман и пекло в глазах понимаю, что у входа в кабинет верещит мать Глеба. Подошедшая директриса трет переносицу.

— Ирина Константиновна, вы свободны.

— Но он! Он...

— Ирина Константиновна, у вас урок в одиннадцатом «А».

Синусоида истерично захлопывает дверь, оставляя меня с дьяволом один на один.

— День ещё не начался, а ты уже кого-то довёл. — Смотрит на меня, тяжело вздыхая. — У меня нет желания делать тысячное замечание. Мы начинаем процедуру отчисления, Филипп. С твоими родителями свяжется классный руководитель. Свободен. Можешь не приходить на занятия.

Нет, нет, нет.

Я способен пробежать стометровку, не задохнувшись, но сейчас гипервентиляция кружит голову. Сердце стучит, словно я дал ему конскую кардионагрузку.

Наклоняюсь. Цепляюсь пальцами за обивку стула, пытаясь привести себя в чувство, но становится только хуже. Мозг, пресыщенный кислородом от частого дыхания, рисует яркие воспоминания.

Аврора была аксиомой. Неоспоримой частью моей жизни, сколько себя помню. Веселая девчонка, устраивающая в наших домах настоящие шоу-концерты с песнями, переодеваниями и мои хреновым бэк-вокалом.

Она была настолько яркой и светлой, что можно было ослепнуть. Золотой ареол вечно растрепанных волос, заразительный смех, перед которым когда-то не могла устоять малышня из первого «А», улыбки и задорное «Фи-и-ил, ну пожалуйста!», ради которого я готов был сигануть в любое пекло.

Она соглашалась на всю фигню, которую я предлагал.

Расцарапанные колени и руки, синяки на ногах и грязные после наших игр шмотки приводили Василису Николаевну порой в состояние сердечного приступа, но никто ничего не мог сделать: нас невозможно было разлучить.

Она была моей. Уже тогда.

— Филипп?

Я целовал ее в щеку, не зная, как сильно мне везло: у мелкого меня была такая возможность.

— Что с тобой?

Уже тогда, не осознавая, что такое детская влюбленность, я тащился от запаха сладкой ваты, которой пахли ее волосы, от нежной кожи, от темнеющих, как штормовое море, глаз, когда она злилась.

— Я вызову врача.

Уже тогда было ясно, что взрослому мне она поставит шах и мат в два хода: все в этой девчонке срабатывало словно афродизиак. И я собственноручно ее уничтожил, стоило ей допустить ошибку. Она была таким же напуганным ребенком, хренов я идиот! Какого черта натворил?!

— Пожалуйста… — сглатываю горечь, не веря, в то, что звучу настолько жалко. — Не исключайте меня.

Она ненавидит меня. Заслуженно. И пусть. Все это время, когда я ненавидел ее, она все равно была здесь. На расстоянии вытянутой руки.

— Пожалуйста…

Только не разлучайте нас снова. Сначала все лето. После — Пекин. Семь месяцев без нее. Я притворялся, что не заметил её отсутствия, но школа стала серой. Баскетбол — бессмысленным. Даже победы не радовали.

Я заходил к дяде Вите едва ли не каждый день. Я ничего про нее не спрашивал, но сидел на кухне Бестужевых и поглощал выпечку Василисы Николаевны. Единственная еда, вкус которой чувствовал. А потом она вернулась: и мир снова обрел цвета.

— Прекращай разыгрывать комедию, Филипп.

Пока все обсуждали её внешние изменения, я заметил другое: Аврора изо всех сил пыталась вернуть себе себя. Ту себя, которую, как мне казалось, я уничтожил.

Я думал, что знаю, что такое ненависть? Думал, что ненавижу её?

Нет и нет. Что такое ненависть я узнаю прямо сейчас — когда поднимаю голову и понимаю, что больше не могу смотреть на свое отражение. Поворачиваюсь к Церберу и чеканю.

— Ольга Михайловна, Глеб сдернул с нее очки. Требовал списать. Замахнулся на нее. Они ничего без них не видит.

Четко очерченные черные брови взлетают.

— Глеб? Он не мог так сделать.

— Мог. Это было в коридоре перед кабинетом математики. Посмотрите запись, пожалуйста.

Её губы сжимаются.

— Я защищал свою девушку. От сына Ирины Константиновны. Половина класса видела.

— Если сейчас на записи не будет твоих сказок, я добавлю к психологическому портрету постоянную ложь старшим.

Я не ожидал, что она сдастся, но Ольга Михайловна пару раз кликает мышкой, смотрит в монитор, и, судя по поджимающимся губам и краснеющему лицу, видит сыночка математички во всей красе.

Щелчок. Щелчок.

— Записи твоего нападения на одноклассника больше нет.

— Как и записи поведения сына заслуженного преподавателя.

— Хорошо, Филипп. Давай поговорим по-взрослому, — она быстро пишет сообщение в телефоне, — я предупредила Марину Анатольевну, чтобы она не звонила твоему отцу.

Ольга Михайловна складывает пальцы в замок под подбородком.

— Мне не выгодно тебя отчислять. «Легион» уже занялся формированием твоего имиджа. Тот факт, что их восходящая звезда из «Альмы», сыграет хорошую роль для спортивного финансирования на следующий год.

Да-да, и плевать всем, что это заслуга моего старого баскетбольного клуба.

— Фотография эротического содержания может создать проблемы. На записки я могла бы закрыть глаза, отправив тебя к психологу со, скажем, приступами агрессии. Но ты дал ребенку порнографический материал. А он передал его Авроре, которой тоже нет восемнадцати.

— Я ничего из этого не делал. Говорю же, мы с ней встречаемся.

Вот это я ляпнул.

Стерва на минуту охренела.

— Аврора может это подтвердить?

Сгорел сарай — гори и хата.

— Да.

Вот она обрадуется, конечно. Может, я мазохист, которому понравилось вчерашнее окончание вечера?

— Ну что же. Подростки бывают трудными… неуправляемыми… — задумчиво стучит ногтем по столу, и я догадываюсь, к чему она ведет разговор.

— Только не делайте из нее психопатку. Хватит одного меня.

— Хорошо. Диагноз поставит психолог. Ты сможешь остаться. И с тебя Кубок школ в турнире. «Касаткам» нужен заряд бодрости на следующие пару лет.

— Сделаю все, что смогу.

— Нет, Фил, ты сделаешь все, что можешь и не можешь. Я не буду сообщать педсовету и совету попечителей о том, что в школе завелся еще один ученик, который травит гимназистов. Вот как мы поступим: ты прислал анонимки, потому что вы поссорились или потому что хотел привлечь внимание, или что там вы решите с психологом… Может, у тебя действительно дефицит внимания, а может проблемы в части эмоционального интеллекта.

Я заключаю сделку с дьяволом? Ощущается именно так. Надеюсь, мне не пропишут ничего серьезного, что повлияло бы на дальнейшую карьеру в спорте. И еще кое-что важное.

— Если ей еще что-то подкинут?

— Вы же встречаетесь. Твоя девушка сможет не раздувать скандал ради твоего успешного завершения среднего общего образования? Да и ты рядом. Не думаю, что ей теперь что-то угрожает.

Моя девушка. Моя девушка убьет меня.

Когда кажется, что сделка подписана кровью, когда она отправляет меня вместо урока в кабинет к мозгоправу, Ольга Михайловна добавляет еще одно условие:

— И, Филипп. Даже не думай еще раз тронуть сына Соколовой. С ней я сама поговрю.

***

Филипп: ЗАВТРА В 19:00. ВЕЧЕРИНКА. У МЕНЯ ДОМА. ПРИГЛАШЕНЫ ВСЕ. КРОМЕ Соколова

Сообщение мгновенно прочитывают. Льются ответы, не смотря на разгар первого урока.

Отлично. Пока они обсуждают мое возвращение, проверяю наш с ребятами чат. Там висят сообщения уже минут двадцать.

Максим: @Воронов, что за хрень ты устроил? Нет, серьезно. Что за хрень? Сначала на меня рычал, потом эти ваши семейные разборки в столовой, потом Глеб… Запал либо?

Максим: @Юсупов, ты со своей олимпиадой пропустишь отчисление капитана. Он озверел из-за Бестужевой. ДИМА!!! ХЭЛП!!! ЕМУ НУЖЕН ГОЛОС РАЗУМА

Максим: @Соколов, а ты че молчишь? Не мог у нее по-человечески попросить? Я могу дать мастер-класс)))

Максим: Але! Вы всем меня игнорите?

Глеб : я понятия не имею, что происходит. С каких пор Бестужева стала неприкосновенна. И @Макс, иди ты

Глеб : КАКОГО ЧЕРТА?! В ОБЩЕМ ЧАТЕ

Максим: Фил, ты серьезно кинул друга из-за юбки?

Филипп: извинись перед ней

Глеб: ничего не хочешь объяснить?

Филипп: сейчас объясню

Открываю общий чат, пролистываю хренову тучу сообщений. Надеюсь, она проверяет его хоть иногда.

Филипп: Аврора, не опаздывай или я зайду за тобой сам))

Глеб: это шутка?

Филипп: для особо непонятливых. Аврора – моя девушка. И вы все приглашены на вечеринку в ее честь. Если у кого-то есть вопросы – вэлком. С радостью поговорю лично с каждым.

Тишина.

Тишина.

Тишина.

Чат взрывается вопросами..

Кажется, я только что предложил ей встречаться. Теперь можно к мозгоправу зайти.

Трачу два урока на разговоры, валяясь на белой кушетке. В какой-то момент дремлю под унылые истории психолога.

Звонок с урока застает меня у стенки напротив кабинета физики. Родной 11 «А» вываливается в коридор.

— Воронов, тебя правда отчисляют?

— Фил, че за движ с ботаником?

— О, ну здарова, герой-любовник!

Максим лезет с дурацкой ухмылкой, обнимает за шею.

— Я знаааал, что эти ваши игры в «любовь-ненависть» закончатся примерно так!!! Знал! Ну, че? Как она?

Народ уже подтягивается — коридор гудит.

— Твоя девушка, кажется, не хочет выходить, пока мы тут стоим, — Вильская говорит сладким голосом, но глаза ледяные. Подходит ближе, так, что слышу только я. — Ее нет в общем чате, Воронов. Бедная мышка не в курсе, почему на неё пялятся.

Кто-то сзади ржёт.

— О, Вильская, ну че, волосы ей вырвешь или как?

— Эй, а в ваш тройничок запись есть?

— Бестужева, welcome в шведскую семью!

Ава выходит последней. Бледная, с тетрадью, прижатой к груди. Наши взгляды сталкиваются. В её глазах — шок. Шагаю вперёд, но комменты не смолкают.

— Опа, а вот и виновница тусы!

— Че молчишь, Бестужева? Или теперь к тебе через Воронова?

Аврора в полнейшем ахере смотрит по сторонам.

— Все, нафиг, заткнулись! Или лично заткну!

Че несу? Снова нарываюсь на драку? И так в кабинете Цербера бываю чаще, чем на уроках.

— Так, оставим-ка голубков поворковать! — Разумовский с улыбкой оглядывает толпу с высоту своего роста и улыбается. Умеет разрядить обстановку. — Але! До пятницы, товарищи! — Затем поворачивается к Аве, подмигивает: — Красотка, очкарик. Только не порти ему лицо, ладно?

За ним медленно рассасывается толпа: кто-то косится, кто-то шепчется, но никто не решается остаться.

***

Полина стояла за широкой колонной и наблюдала странную картину.

Фил отдал Бестужевой свой телефон. Что-то тихо сказал. В ответ ее светлые брови приподнялись, а губы приоткрылись в забавном «О». Видимо, одноклассница увидела в чат, о существовании которого не подозревала. Пока Аврора листала сообщения в его телефоне, Фил смотрел на Бестужеву так, как никогда не смотрел на Полину: без привычной дерзости, без маски.

— Поверить не могу, что он на меня наехал из-за очкастой овцы! — Грубый, но негромкий голос Глеба раздался слева. Полина юркнула в другую сторону. Теперь она могла видеть, как Глеб плюхнулся на подоконник в метре от сладкой парочки и бросил рядом с собой сумку, из которой едва не вывалились учебники.

Максим, ее личный изверг с ангельской внешностью и ямочками на щеках, остановился напротив.

— Он на тебя наехал, на меня. Из-за нее. Ты понимаешь, что происходит?

— Да плевать.

— Она тебе тоже что ли?..

— Серьёзно, завязывай. Какое тебе дело кто и с кем? — Максим на миг стал не балагуром, которого знают все, а тем, кого видела изредка дома Полина. Разумовский прожег Глеба взглядом, когда Полина услышала девичий спокойный голос.

— Мне не нужна ничья защита. Твоя — в особенности.

Разворот. Шаг. Еще один. Она ушла, даже не повысив голоса. А Фил улыбался. Не насмешливо, не зло, а так, словно только что выиграл спор. Он даже не пытался скрыть гордость, провожая Аврору взглядом.

— Тебя только что отшили, капитан. Чему радуемся?

Фил наконец оторвал взгляд от удаляющейся фигуры Авроры.

— Ты чего тут торчишь?

— Да так, наблюдаю за природой. — Максим широко ухмыльнулся. — Редкий вид птицы— Воронов, получивший отпор и не пытающийся дать сдачи.

Фил пожал плечами.

— Завтра, послезавтра или через неделю — она моя. Выпускной вальс либо со мной, либо ни с кем.

— Именно ты несколько лет дрессировал ее выдержку и нервы, так что-о-о… Сорри, кэп, но ставлю на нее.

Фил всегда был азартен и не терпел поражений. Полина видела, как улыбающиеся друзья пожали друг другу руки, словно поспорив. А потом произошло что-то совсем неожиданное. Максим попросил Глеба разбить и…Полина увидела, как судорожно Глеб прятал телефон, на который, кажется, тайно снимал происходящее.

Ни Максим, ни Фил ничего не заподозрили. Глеб действительно извинился за утро. Фил что-то недовольно проворчал. Парни, забрав рюкзаки, ушли.

Она осталась в коридоре одна.

Сновали туда-сюда гимназисты. Ходили неспешно учителя. Вильская подошла к подоконнику, где сидел Глеб.

Зачем ему это видео?

Она достала телефон, включила камеру — тот же ракурс. Идеальный обзор.

Сказать Филу? Выгодно ли ей это? Нужно ли ей вообще лезть в их разборки, когда своих забот полно?

Мысль вызвала горькую усмешку.

Скаут из модельного агентства настаивала: «Пиар с Вороновым — идеальный вариант. Золотая пара школы. Люди любят шоу, а твой аккаунт в нем нуждается». Мама вчера снова поставила перед ней тарелку с брокколи и вареным лососем: «Перед отбором на неделю моды приведи себя в форму». А эти дурацкие записки…

«Ты красиво смеешься. Почему последние дни ты перестала это делать? Из-за Воронова? Он тебя не достоин».

Кто-то наблюдает, но ничего не делает: Полина привыкла к подобному в своем мире, но в школе?

«Новый парфюм слишком резкий. Вернись к тому, что был раньше».

А вот это вообще никто не должен был заметить! Полина несколько дней подряд использовала туалетную воду будущего сводного брата, чтобы позлить его. Максим не переносил, когда трогали его вещи.

Вильская глубоко вдохнула, откинулась на окно. В глаза бросился аккуратно свернутый листок бумаги в клетку. Лежал там, где валялась сумка Соколова.

Нехорошее предчувствие родилось в груди, когда Полина потянулась к листку. Развернула. И застыла, читая слова, выведенный знакомым почерком.

«Когда ты наконец поймешь, что он тебя не достоин?»