Глава 18. Утренний гость и странные переписки

В это утро мать позвала Глеба завтракать раньше обычного. На столе ждал чай, шакшука и ваза с шоколадными конфетами. За завтраком мама крутилась вокруг любимого и единственного сына, неустанно болтала о том, что раздражающего, несносного, избалованного Воронова вот-вот исключат.

— Глебушка, ты только не проворонь место это вашего капитана! — Закручивая волосы в тугой пучок, кричала мама из коридора. — Сегодня вот-вот примут решение на педсовете. Сходи к физруку, поговори.

Потом мама, не обращая внимание на закатывание глаз со стороны сына, напомнила о том, что сегодня обязательно соберет тетрадки с домашней работой: у Глеба все должно быть решено.

После завтрака он лениво застегивал рубашку и думал о том, какой же сегодня будет замечательный день: Воронов вылетит из «Альмы», но мама не подозревает благодаря кому.

Пацан сделал все, как договорились. Бестужева тоже не подвела — после стольких лет травли легко повелась на уловку.

Глеб даже не писал анонимки своей рукой, тупо диктовал сопляку. Пацан был из небогатой семьи, учился на стипендии, оттого легко поверил в то, что сын учительницы может повлиять на его отчисление.

Глеб знал наизусть расположение каждой рабочей и нерабочей камеры в «Альме», а потому совсем не переживал из-за того, что кто-то что-то найдет в видеозаписях. Никто ничего не найдет. Единственный, кто может спалить — запуганный второклассник — и рта не откроет.

Укладывая короткий русый ежик и поливаясь парфюмом, Глеб тихо напевал незамысловатую песню и улыбался своему отражению.

Звездное лидерство в «Касатках», его пролет в «Легионе» на фоне триумфального восхождения Фила… все это было неприятно, но можно было бы пережить. Но Фил решил не останавливаться на баскете.

Все было до банального просто и очевидно. Девчонки — всегда все проблемы из-за них. Ради Елены Троянской вообще войну начали.

Воронов очень, очень зря попал в зону видимости Полины Вильской. Этого Глеб простить никак не мог. Но еще большим ударом по его самолюбию стал тот факт, что Фил даже раза не посмотрел в сторону той, чья фотография уже пару лет хранилась во внутреннем кармане пиджака Глеба.

Ради этой холодной, стервозной, но самой красивой в мире девчонки Соколов был готов на многое. Он даже создал анонимный аккаунт, с которого писал ей комплименты, но у Полины было столько подобных комментариев, что она совсем не обращала на них внимание. А вот подойти к ней и сказать о чувствах Глеб не мог: он не готов был терпеть её уничижительное равнодушие.

Совсем скоро место кэпа освободится. Совсем скоро Полина поймет, как же сильно она ошибалась.

Аврора

Что мы имеем на утро? Бледное лицо и красные, воспаленные глаза с полопавшимися капиллярами. Прелестно.

— Чёрт, — ругаюсь, когда третья попытка вставить линзы заканчивается болью. Я так ним привыкла, что давно уже ношу не шесть-восемь часов, а все двенадцать. Вставляю рано утром. Вынимаю к ночи перед сном. А этой ночью легла с ними спать.

До утра крутилась, вертелась, мысленно ругалась на себя и на него.

Подумаешь.

Это даже не поцелуй!

Если он так ужасно целуется, не завидую Полине. Или с кем он там практикуется.

Да это даже не мой первый поцелуй, потому что я, на минуточку, не принимала участия в процессе. Зачем вообще нужно было это делать?!

Среди круговорота бесконечных мыслей только часов в пять утра поняла, что лежала в линзах. Пара часов перерыва не помогли. Придётся ехать в очках.

Зимой ходить в очках — то еще удовольствие. Стекла потеют, оправа на улице становится холодной, а еще эта ограниченность обзора стеклами… Ненавижу.

С отвращением беру в руки оправу. Все расплывчато настолько, что не вижу пальцев на собственной руке! Приходится поднести почти к носу, чтоб увидеть проклятую толщину линз.

«Ты все еще уродина».

Голос в голове звучит так четко, будто он стоит за спиной.

«Это не я!»

Отлично, у меня в голове два дебила спорят.

«Посмотри в зеркало».

«Все, что я говорил, я говорил в лицо».

Надеваю очки и мир обретает четкость. Зато мои собственные глаза становятся меньше. Снова блеклый серо-голубой. Снова испуганное лицо. Снова «Гугл-глаза» смотрят на меня в отражении.

«Все будет хорошо», — повторяю пока не начинаю в это верить.

Я не одна ношу очки, а, значит, дело не в них, а во мне. Может, стоит взять у Саши пару уроков словесной самообороны.

Слышу короткий сигнал автомобиля: папа уже внизу, машина нагрелась. Выглядываю в окно и едва не использую весь нецензурный потенциал великого и могучего.

Что ОН там забыл?! Стоит во дворе, беззаботно болтая с моим отцом, будто ночи вообще не было. Будто я не дала ему пощечину. Будто он не целовал меня.

Да не было никакого поцелуя!

Это непонятное нечто нельзя назвать поцелуем. Вот так и буду думать: фу, обмен бактериями, после которого пришлось дважды чистить зубы и полоскать рот.

За пять минут успеваю трижды споткнуться о собственные ноги. Пролить чай на стол. Проклясть все на свете. Особенно его. Интересно, он икал ночью?

Нет, не интересно! Плевала я на то, что он делал ночью.

— Папа! — Голос звучит звонко, когда выскакиваю на крыльцо в расстегнутом пуховике. Отец оборачивается, улыбается и что-то говорит Филу. Этот идиот кивает, переводит взгляд на меня и, засунув руки в карманы, смотрит с нахальной ухмылкой.

Весело, да? Вернулся очкарик? Что, отбило желание лезть целоваться?

Как бы зла и раздражена не была, все же стесняюсь и стараюсь не поворачиваться к нему лицом.

— Доброе утро, принцесса. Ты сегодня быстро.

— Надо успеть с Сашей зайти в библиотеку, — папа целует в щеку. Показательно игнорирую негромкое «привет» сбоку.

— Так мы только тебя и ждали. Прыгай и полетим.

«Прыгать» не спешу, потому что замечаю бесячую победную улыбку на лице придурка.

— Мы? А он тут что забыл? — Небрежно киваю в сторону соседа, все еще не желая разворачиваться к нему лицом. Нет, я знаю, что Фил с детства восхищался папой и постоянно лез к нему на руки, на колени и на шею, но сейчас-то что он тут делает?

— Ава…

— Все нормально, дядь Вить. Заслужил, — елейным голосом, от которого сводит желудок, перебивает папу. — Водитель заболел, предков нет. Я мог бы взять мамину тачку, но, думаю, дэпсы не оценят. Твой папа меня подвезет. - Фил заглядывает папе в глаза с той самой убийственной улыбкой, против которой нет оружия.

— Чудесно, — цежу сквозь зубы.

Удивительно, что ты не валяешься в горячке.

Папа открывает дверь и поторапливает нас.

Стиснув зубы, залезаю в папин танк на переднее сиденье, пока Фил швыряет рюкзак и разваливается сзади. Демонстративно достаю телефон, листаю видео, пока мы лихо вылетаем на дорогу. Не представляю, как папа вообще заставляет эту махину ездить так, что иногда вжимает в спинку сиденья.

Как только выезжаем из поселка, на экране телефона всплывает уведомление о сообщении в новом чате в Телеграмм.

***

Филипп: А где линзы?

Очки по носу сползают. Моргаю, фокусируюсь: действительно висит непрочитанное сообщение.

Он там головой приложился к окну? Папа водит лихо, все может быть.

Филипп: В них на самом деле неудобно, да? Ты же вчера ночью в них была. Не делай так больше, у тебя глаза красные. Зачем ты вообще их носишь?

Мне кажется, или линзы потеют? Я так сильно соплю? Или что-то с климат-контролем в машине. Снимаю очки, тру глаза, снова надеваю. Еще три сообщения подряд.

Филипп: Я кое-что вспомнил. Мы уже целовались.

Филипп: Как насчет поговорить? Кажется, нам есть, что сказать друг другу.

— Ава, если твой Матвей не угомонится, его угомоню я. — Внезапный папин комментарий заставляет выпасть в осадок. — Восьми утра нет. Скажи Ромео, чтобы прекращал написывать днями и ночами. Ты явно не выспалась.

Бли-и-ин, папа!

Предоставляю, какая я сейчас красная. Они сговорились? Утро под девизом «Доведем Аврору до смерти от неловкости?»

— Матвей пишет только по делу, пап. Мы обсуждаем репертуар для дуэтов, — бубню в пуховик, вспоминая, точно ли я проснулась или это продолжение ночного кошмара.

Филипп: Это студент, который приезжал к школе? Почему «твой» Матвей?

— Где собираетесь выступать?

Да блин, блин! Не при Воронове, пап!

— Пока не знаю. Сегодня первая совместная репетиция. Расскажу вечером.

Филипп: Окей. Давай играть в молчанку. Поговорю с твоим отцом.

— Дядя Витя, знаете, что я делал этой ночью? Ни за что не поверите.

ВОТ ГОВНЮК!

Печатаю со скоростью света.

Аврора: Ненавижу тебя

— Я знаю твоего отца всю жизнь, так что поверю вообще во все. — Папа лихо поворачивает, и я начинаю думать, что приеду в школу слишком рано. Слишком, понимаете?

Надо сообразить, куда сбежать до начала урока, чтобы не видеть рыжего черта.

— Принял решение закаляться.

Филипп: Тебе не кажется, что «твой Матвей» стал заезжать за тобой, когда ты решила поиграть в куклу?

Аврора: Чья бы корова мычала!

Филипп : Один разговор. Мы оба знаем, что тебе ненужно в библиотеку. Абрамовой не будет в школе. У нее олимпиада по математике.

Аврора: Куда делись крыса, уродина, ботаник, очкозавр? Ты поспорил, да? Что-то вроде «выстави дурой нашу крысу».

Филипп: Прекрати так себя называть.

Клянусь, я чуть не оборачиваюсь в этот момент, только чтобы проверить: точно ли там тот самый Филипп Воронов? Точно ли он в себе?

Модет, у него начальная стадия пневмонии? Пневмония может влиять на воспоминания?

Хотя, думаю, эту чуму с конским здоровьем не одна болячка не возьмет.

Ловлю веселый взгляд в зеркале заднего вида и… Ух, ну, это будет самое длинное сообщение от меня, которое он получит.

Аврора: Так это я сама себя так называю? Какие новости! Это твой план по спасению от отчисления? Я должна пойти к директрисе и сказать, что ошиблась? Что сама подговорила мальчика, сама себе все это подбросила, потому что хотела наказать тебя?

Филипп: Ты знаешь слово задница? Было бы забавно услышать, как ты ругаешься))

Аврора: С тобой невозможно разговаривать

Филипп: если кинешь в чс – напишу в чат класса

Филипп : Можем просто продолжить то, что было ночью. У меня проблемы, когда нужно говорить словами через рот. Без разговоров проще. Язык тела доходчивее.

Прикусив губу, чтобы хоть как-то спрятать злорадную улыбку, пишу всего одну фразу.

Аврора: не в твоем случае

Филипп: ???????????????????????????

Филипп: Это провокация. Ты со мной флиртуешь?

Я тебе, идиоту, сказала, что ты целоваться не умеешь. Где ты флирт тут усмотрел?!

— Ну что, приехали. Успеваешь в свою библиотеку? — Папа заезжает на полупустую парковку, а я проклинаю себя за то, что просила ехать быстрее. Это же папа, а не мама. У него слово «быстрее» воспринимается буквально. Мама рассказывала, что он возил ее на пары с таким ветерком, после которого она начала пристегиваться.

Перед тем, как попрощаться с папой, мы обмениваемся последними сообщениями.

Филипп: ты же знаешь, почему я так поступал в самом начале.

Аврора: да, знаю. Но если не заметил, я несколько лет пыталась попросить прощение. Это ты носился со своей обидой, как курица с яйцом. А теперь знание не меняет того факта, что я не собираюсь тебя прощать.

Ззакрываю приложение. Конец беседы.

***

Гимназия полупустая. До начала уроков еще минут пятнадцать.

Мы вместе вышли из машины. Вместе шли до входа. Вместе сдавали вещи в гардероб. Теперь он молчит. Просто ждет, пока я переобуюсь в кеды.

Я даже не могу сказать, что это странно. Это хуже, чем странно. Это абсолютно выбивает из колеи и всерьез заставляет задуматься о двух вещах: либо он собирается заставить меня пойти к Ольге Михайловне и забрать обвинения, либо это какой-то спор, как в дешевых американских мелодрамах. Тогда зря я вчера не залепила вторую пощечину.

Пока сижу на лавке и завязываю шнурки, замечаю еще одну неприятную вещь: на нас смотрят. Искоса. Переговариваясь. Тетя Марина, повар, уборщица. Даже приходящие гимназисты, которых у гардеробной становится больше.

Возможно, ждут продолжение вчерашнего обеденного шоу. Или того, как Фил поставит меня на место.

Все будет хорошо. Пусть смотрят, подумаешь.

Беру рюкзак, сдаю сумку с обувью и с раздражением понимаю, что он идет следом. Даже когда поднимаемся по лестнице, чувствую десятки любопытных взглядов — и это именно сегодня, когда я снова в очках и выгляжу, как зомби.

— Из-за тебя все смотрят, — бросаю в пространство, не поворачивая головы.

— Да плевать. — За спиной раздается смешок, от которого горячие мурашки бегут по шее. — Забей на них.

— Что ты там делаешь? — Ступеньки. — Строишь рожи? — Ступеньки. — Облил пиджак корректором? — Поворот и лестница на третий этаж. — Что-то клеишь на спину?

— Просто любуюсь, — веселый голос окончательно добивает. И без того натянутые нервы сдают. Резко оборачиваюсь, едва не теряя равновесие. Вот было бы эпичное завершение неудачного утра!

— Спокойно! — Фил вскидывает руки, как грабитель в плохом фильме. Его глаза искрятся смехом, но не таким, к которому привыкла. Теплым, как… Как раньше. Это только злит сильнее. — Ты…

— Я что? — Шиплю, чувствуя, как щёки горят.

— Ну, ты вроде как… — наклоняется, понижает голос, — из-за очков не хочешь ко мне лицом поворачиваться. Я и не против, — продолжает, улыбаясь шире и делая шуточный реверанс. — Мы же гимназисты! Нас учат быть джентльменами. Дамы — вперёд!

Отворачиваюсь, стискиваю зубы и быстро шагаю к кабинету математики, пока он не выдал еще что-нибудь, за что захочется треснуть по башке посильнее. К моему счастью, Фила зовет кто-то из учителей: слышу громогласное «Воронов!» и шаги за спиной пропадают.

Может, ему сейчас скажут об отчислении?

У класса только Глеб с Арсением и близняшки Оля с Леной. Сидят на подоконнике, коллективно делают домашку.

Первое желание — опустить голову. Не доходить до кабинета несколько метров. Сесть на подоконнике подальше.

Но, знаете, что? Нет.

В линзах или в очках — это я. Одинаковая. Не собираюсь давать себя в обиду только потому, что пришлось надеть оправу.

— Опа! А наша мышь вернулась, — Оля (она всегда носит розовые ободки, в отличие от сестры, которая их не носит вообще) окидывает взглядом исподлобья, отрывается от тетрадей первой. — Что на счет помочь одноклассникам?

Чувствую, как горят уши, но сажусь напротив, специально выпрямляя спину. Пусть видят: мне плевать на них и их глупые замечания.

— Она с Абрамовой повелась и зазналась, — сестричка весело ей поддакивает, говоря обо мне так, словно меня здесь нет. — Спорим, Абрамова ее юзает ради домашек?

Вот идиотки. Если не заметили, Саша — единственная стипендиатка в классе. На олимпиаде сегодня она, а не я. Я вообще подозреваю Сашу в высоченном IQ, которое странно влияет на ее подвижность.

— Всем привет, — к компании присоединяется только что подошедшая Вильская.

Опускаю голову, достаю телефон, но успеваю заметить, что Полина выглядит нездоровой. Бледная, пусть и такая же эффектная, как обычно.

— Нужно? — Глеб машет ей тетрадкой.

— А ты все решил? — Даже голос у нее какой-то сорванный. — Я последнюю задачу не разобрала.

Пишу Саше пожелания удачи в Олимпиаде, на что она тут же присылает кружок: сидит за длинной партой в универе, улыбается и машет. На фоне такие же ряды, заполненные участниками Олимпиады. И… вау! Чья это там темная макушка?

Аврора: рядом с тобой Юсупов?

Саша: где?

Аврора: вот прямо рядом с тобой! Слева. Как всегда чем-то недовольный.

Саша: а, этот придурок? Я его не заметила)) Сам подсел.

Хм. Саша говорила про мальчика с золотой ложкой в…, про то, что он похож на принца и про то, что он увлекается восточной культурой. Как я сразу не поняла!

Дима в школе к ней не подходит и называет сумасшедшей. Саша прилюдно демонстрирует ему средние пальцы стабильно раз в два дня, но… Он действительно обладает аристократичной утончённой внешностью, незаурядными мозгами и волосами принца Эрика.

— Бестужева, прием! — Глеб соскакивает с подоконника. Вижу его кеды. Шаг, шаг, шаг. Удушливый запах слишком взрослого для его возраста парфюма бьет в нос. — Давай сюда тетрадь.

Упрямо сижу. Не двигаюсь. Смотрю в телефон.

— Ты что, не только слепая, но и глухая? Гони домашку, — безапелляционным тоном заявляет, будто я ему должна.

Страх и злость перемешиваются во взрывоопасный коктейль. Все внутри сжимается, когда поднимаю голову и смотрю прямо на него.

— Я не слепая.

Он ухмыляется и…

— Убери руки! — Шлепаю по запястью, но ему плевать.

— Уже убрал, — одним движением сдергивает с меня очки. — Если не слепая, зачем они?

Как низко. И подло.

Глеб превращается в размытое нечто — только синяя форма мелькает мутным пятном. Все, что за его спиной — сплошное цветное неразборчивое месиво.

— Ну что, уродина? — Его голос звучит громче, когда он наклоняется ближе. Не вижу выражения лица, но знаю, что он ухмыляется. Пытаюсь не выдать себя, не давать им знать, насколько все плохо.

Стены — грязно-жёлтые разводы.

Окна — слепящие прямоугольники.

Люди — тени без лиц.

Тянусь за очками, но Глеб отдергивает руку.

—Ой, что-то нужно? — насмешливо тянет, держа их перед моим лицом, как трофей. — Только в обмен на домашку.

Пальцы впиваются в телефон. От страха потеет спина. Дышу ровно, чтобы не показать, что внутри — паника. Смотрю на его смазанное лицо, надеясь, что не пялюсь куда-то на губы или подбородок.

— Верни. — Голос тише, чем хотелось бы.

— Что-что? Так ты не глухая, да? Может, все таки и не слепая? Зачем они тебе?

— Для того, чтобы видеть тупых идиотов, не способных сделать алгебру. — Говорю громче. Так, что все они, все, блин, слышали! — Полезно, когда вокруг такие, как вы.

— Ты… — кажется, он заикается от злости. Сейчас разобьёт очки, да? Я даже не вижу, что он делает с ними! Вроде пятно-рука замахивается… Или нет? Мелькают новые белые пятна. Рубашка?

Очки падают мне на колени — целые и невредимые. Торопливо надеваю их — мир снова обретает четкие формы.

— Какого чёрта, Фил?! — Возмущенно-испуганный крик режет уши.

Фил держит Глеба за пиджак, приподняв его так, что носки кедов едва касаются пола. Солнечный свет из окна падает на его профиль — резко очерченная челюсть, напряженные мышцы шеи, глаза, в которых плещется настоящая ярость.

— Это ты мне объясни, какого чёрта? — Его голос низкий, рокочущий и не обещающий ничего хорошего.

— Да она сама!..

— Она, — Фил перебивает его, в пару шагов прижимая к стене, — просто сидела.

Близняшки замирают, открыв рты. Арсений опускает голову, делая вид, что не замечает ничего. Полины нет. Словно ее и не было вообще.

— Че за фигня у вас… — подходящего следом за Филом Разумовского перебивает истеричный визг математички.

— Филипп Воронов! Живо в кабинет к директору!