Глава 35. Счастье пахнет тобой

Одна секунда — стою на пороге. Вторая — прижат к стене в её прихожей.

— Прости, прости, прости, — слова вырываются хриплым шёпотом, будто скребут горло изнутри. Давно я их бормочу?

— Родители приедут через два часа, — ее пальцы впиваются в парку с неожиданной силой. Стаскивают одним движением.

— Я сам. — Жалкий шёпот. Кажется, меня трясет.

— Сам околеешь у меня на пороге? — Ладони хватают мои окоченевшие пальцы. Как могут такие маленькие руки быть таким тёплыми?

— Ты как труп, Фил!

А я себя так и чувствую. Полумертвым.

— Марш в душ! Немедленно! Я принесу папину одежду под дверь.

Её голос не терпит возражений. Покорно бреду в ванную. Теряю счет времени. Горячая вода обжигает кожу, но я стою под струями душа, пока пальцы не перестают дрожать.

Под дверью лежат шорты и футболка дяди Вити. Надо же… Почти как раз. А когда-то я катался у него на шее.

В доме тихо. Иду по памяти. Судя по шуму, Ава внизу. На кухне.

Я не был в её спальне много лет. Дверь дружелюбно распахнута.

Здесь все изменилось.

В детстве Ава тащилась от плакатов корейских мультяшных девчонок со звездочками в глазах. Комикс или аниме? Как оно там называется?

Теперь стены однотонные. Пушистый ковёр под босыми ногами. Широкая кровать с кучей разных подушек. С пледом и гирляндой на изголовье. Книжный стеллаж с учебниками и книжками, на которых нарисованы корейские парочки.

В нише — гардеробная прозрачными дверьми в потолок. С аккуратно развешанными шмотками, где даже школьная форма выглядит как дорогой бренд. Но я-то вижу пару худаков и ярко-розовую кепку. Уверен, где-то там спрятаны кеды цвета радуги.

Девчачий туалетный столик с прикольными баночками. И какая-то странная штука. Не понимаю, что это. Подхожу ближе. Беру в руки, кручу.

— Это контейнер для линз.

Неловко. Не уверен, что мне вообще когда-нибудь было так странно. Ава так же неуклюже топчется у входа. Поправляет очки. Смотрит под ноги.

— Ммм… может, чай?

Как быстро исчез тот огонь, с которым она буквально выпихивала меня в душ.

Это сложно: снимать маски. Испытывать неловкость. Чувствовать себя не в своей тарелке.

Но ведь это мы. Если не с ней - то ни с кем.

Ставлю контейнер обратно на столик. Залезаю на высоки матрас. Валюсь на спину.

— Иди ко мне. Как раньше.

Как раньше не получается. Ава не бросается ко мне под бок слету. Мнется у двери.

Значит, все еще не до конца доверяет. Клянусь, я уничтожу ее недоверие и страх. Сколько бы времени на это не ушло.

— Мы просто полежим. Обещаю.

Шорох. Легкое касание ладони. Осторожное движение, и вот ее голова уже на моей груди. Прижимаю ее ближе. И начинаю говорить.

Про «Легион». Про мечту детства, разбившуюся о реальность. Про первую тренировку. Про «другие виды тренировок», способные поддерживать уровень спортивной злости. Про покупные игры и шоу, про контракт и философию легионеров. Про то, что собираюсь продать машину и заплатить за досрочное расторжение договора.

— Родители знают?

Губы сами растягиваются в горькую усмешку.

— Нет. Стремно сказать. «Мам, пап, спасибо за вложения в моё будущее. Начинаю успешно всё факапить». А еще знаешь, что? Я как думал: мне повезло родиться в семье с бабками. Не парился из-за экзаменов, ну типа… Чтоб не занимать бюджет. Я мог на коммерции легко учиться, а кто-то… Как Абрамова. Либо бюджет, либо никак.

Замолкаю. Закрываю глаза, прислушиваюсь к ее дыханию на груди.

— А теперь… Боюсь, что ни ЕГЭ нормально не сдам, ни по связям через баскет не поступлю. После продажи тачки не смогу брать деньги на универ, понимаешь? Просто… ну, не могу. Чувствую себя ущербным.

Она резко приподнимается. Ладонь упирается мне в грудь.

— Ты уходишь, потому что не хочешь следовать навязанным правилам жестокости, Фил! Ты тренируешь детей из поселка не из-за эгоистичного желания «просто играть в баскет». Ты мотаешься туда-сюда, готовишь их к первой игре изо всех сил! Ты пытаешься удержать «Касаток» от развала не ради своего места капитана, а просто потому, что ты такой… Ты не замечаешь, как кто-то тебе завидует! Не слышишь насмешки, не думаешь плохо о людях! Ты не хотел отнимать бюджетное место у тех, кому в жизни повезло меньше!

Её губы касаются моего лба в легком поцелуе. Всего миллисекунда, и она выпрямляется. Глаза горят.

— Даже если придётся пересдавать ЕГЭ, идти на вечернее, подрабатывать курьером... Даже если ты откажешься от помощи родителей… Ты справишься, Фил. Потому что ты не умеешь сдаваться.

И в этот момент понимаю: Аврора видит меня куда лучше, чем я сам. Может, так было всегда. Даже когда мы были переполнены ненавистью. Может, именно поэтому меня так сильно к ней тянет.

Может, таких, как я, всегда будет тянуть к чему-то светлому, доброму, нежному? К чему-то, что мы могли бы защищать? Защитой проще оправдать многие поступки. Они даже станут социально одобряемыми: мордобой ради девушки – благородство, а не просто «мордобой».

Может, рядом со мной сейчас не просто девчонка из детства? Не просто первая любовь?

Она — моя.

Типа навсегда.

Аврора снова поправляет очки. Замечаю розоватый след на скуле от оправы. Лежать в них, должно быть, неудобно.

— Сними их. — Моя рука тянется к её лицу, но Ава резко отворачивается.

— Нет.

Вспоминаю, как она в детстве боялась, что зрение будет падать до полной слепоты.

— Насколько всё плохо? Минус пять? — Приподнимаюсь на локте, стараясь поймать её взгляд. Я плохо разбираюсь в диоптриях, но мне отчаянно важно понять: что она видит? Какой мир перед её глазами?

— Десять, — её голос звучит не естественно ровно. — Не выхожу из комнаты без очков.

Двухзначная цифра. Видит ли она хоть что-то? Есть операции, которые помогают восстановить даже такой минус?

Сажусь прямо.

— Можно?.. — Снова тянусь к оправе.

— Нет. Я даже маму без них не видела уже год.

— Тебе же неудобно в них лежать, — говорю так мягко, как могу. — Я рядом. Подам и принесу, всё что угодно.

Её пальцы дрожат на дужках, сжимают-разжимают их. И наконец — отпускают. Сама она их так и не снимает. Это делаю я. Кладу на тумбочку. Её глаза закрыты. Ресницы дрожат, как крылья пойманной бабочки.

— Посмотри на меня, — прошу шёпотом, касаясь щеки. Она снова мотает головой, губы подрагивают.

— Хорошо, — обнимаю, чувствуя, как напряжено всё её тело. Укрываю нас пледом, который пахнет сладкой ватой.

***

Последние дни похожи на кадры из кино с хэппи-эндом.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. И плевать, кто видит и что думает.

Аврора везде. В моих утренних дурацких сообщениях и ее ответных попытках возмущаться. В «случайных» переглядах через дорогу, когда меня забирает водитель, а она садится в машину к Василисе Николаевне. В совместных переменах, в обещании позаниматься со мной русским.

В субботу я вернул ей стихи.

А еще… Я признался родителям в том, что происходило в «Легионе». Это было сложно. Сложно потому, что я знал – предки меня любят. Гордятся. Казалось, я подвожу их. Словно я хуже. Не достоин, не дотянул.

В тот вечер я кое-что понял: Аврора много лет молчала по той же причине.

Наши родители — эталон. Недостижимый идеал, успех, пример для подражания. Нам повезло, об этом твердят все вокруг.

Но никто не говорит, что можно — нет, нужно — видеть их слабыми.

Мам. Пап. Расслабьтесь. Не бойтесь показать, что вы — люди. Что вы лажаете, теряете бабки, боитесь, стыдитесь. Вы все равно останетесь героями для нас. Мы все равно будем вами восхищаться. Просто так мы будем знать — раз вы имеете право на ошибки, то и мы тоже.

Вот что-то такое я и задвинул предкам. А в ответ получил семейный вечер, полный смешных и не очень историй о том, как папа и дядя Витя ссорились. Как папа продавал клуб, как дядя Витя едва не похерил галерею. А мама, оказывается, до сих пор не может простить себе тот факт, что в молодости слишком резко отталкивала свою маму.

В момент, когда я стоял на ринге тренировочного центра и принимал решение, мне казалось, что мир рушится. Что дальше — пугающая неизвестность. Но в конечном счете все не так плохо.

«Ласточку» забрали через пару часов после того, как выложил объявление. Мы с отцом погнали на расторжение контракта. Юридический отдел «Легиона» не мог затормозить процедуру. Я был чист. Никаких долгов. Никаких обязательств. Меня даже не заявили на ближайшую игру.

Да, возможно, какое-то время я буду в черных списках клубов. Но мне, черт возьми, всего восемнадцать. У меня на носу экзамены и поступление. Первый курс. Работа тренером и чертовски жгучее желание вернуть бабки от продажи тачки.

Через год все уляжется. Я обязательно вернусь в профессиональный спорт. Иначе быть не может.

***

Тупая идиотка! Очкастая зазнавшаяся дура!

План был прост: подкинуть анонимок Бестужевой. Спровоцировать ее на праведный гнев и месть. Подставить Воронова. Наблюдать за его отчислением.

Так нет же! Она его прости-и-ила! Сидят на переменах, обжимаются, как приклеенные друг к другу!

После неудавшегося плана «А» Глеб создал канал. Собирался слить инфу о взятках, благодаря которым Воронов учился последние пару лет. Цербер еще пожалеет, что выгораживала рыжего придурка. СМИ подхватят, в министерстве образования шумиха начнется, попечители взъерепенятся.

После слива инфы про взятки должен был выйти пост с видосом, где Разумовский и Воронов жмут друг другу руки. Еще пара подстегивающих постов… Бестужева с разбитым сердцем подтвердила бы инфу о мерзком однокласснике. Профит.

Ей нужно было только подписаться на канал! Но эта овца словно из принципа делала все не так! Глеб слышал, как Абрамова говорила ей про «Слито. Альма», а Бестужева в ответ высокомерно заявила, что ее не интересуют сплетни.

В итоге удалось тупо подпортить репутацию директрисе.

Воронов же полностью вернулся в школу. «Касатки» снова сидели за одним столом. Более того, у капитана словно второе дыхание открылось! Он не просто ожил на тренировках, но и с физруком прорабатывал новую стратегию игры! Все воодушевленно готовились к борьбе за Кубок школ с «Орлами», и Фила буквально носили на руках!

Сегодня вообще запахло жаренным.

Бестужева залетела в столовую как цунами. Подлетела к Филу и со счастливой улыбочкой показала телефон. Говорила что-то про конкурс, одобренное видео, Москву и планы.

Воронов окончательно потерял стыд, потому что едва не засосал ее прямо в гимназии. И все ра-а-адовлись.

— Ребят, не хочу портить всеобщее веселье, но вы должны кое-что видеть, — Глеб еще не опубликовал видос со спором, но злость дернула его за язык.

Он показал канал на своем телефоне. Они все смотрели. Пост про взятки. Про то, что Филипп Воронов давно должен был быть отчислен. Про предупреждение о том, что впереди будет много интересного.

А Бестужева смотреть не стала.

— Это делает униженный, завистливый, озлобленный человек. Ольга Михайловна не заслужила подобного. Она помогла мне выбить место в Пекине.

— А меня взяла на стипендию, не смотря на кое-что личное, — Абрамова вдруг тоже подключилась.

— И вы даже не представляете, зачем ей эти деньги со взяток, — внезапно хмуро вклинился Разумовский. — Я бы на её месте поступал так же.

Юсупов вопросительно вскинул брови, но Максим сказал, что это не его тайна. Но Цербер внезапно оказалась святой!

— А меня, выходит, сделала человеком. За что теперь расплачивается, — после слов Воронова над столом повисла пауза.

Глеба трясло от этого. Теперь не радовал даже тот фат, что Церберу уже явно задают вопросы! Посты из своего канала Глеб видел в парочке местных городских пабликов. Как Бестужева его выбесила своим задранным носом! И тем, что не заткнулась!

Она решила развивать мысль.

— А мне кажется, дело не в ней. Вроде подставляют ее, но… это из-за тебя, Фил. В этих постах сквозит личное.

Глеб скрипел зубами. Он не на это рассчитывал!

— Да, как ты там говорил? У тебя завелся фанат? — Разумовский хохотнул и покосился на Соколова. — Так это уже фанатский клуб. Ты там не состоишь, случайно?

— На что ты намекаешь? Думаешь, я крыса?

— Читай по губам.

— Эй, брейк! — Глеб и не заметил, как вскочил на ноги вместе с Максом. Разумовский молча схватил рюкзак и вылетел из столовой. Глебу пришлось выкручиваться.

— Вы что, реально… Я же вам сам только что этот канал показал! Фил, клянусь, я…Я…

— Все нормально. Спасибо, что показал. Надо зайти к Михайловне. Надеюсь, у нее из-за меня проблем не будет, — Фил плюхнулся обратно на стул, положил руку на спинку ее стула.

— Фил, а может, у тебя правда есть фанат? Не клуб, а кто-то один? Посудите сами: кто-то прикрывался тобой в анонимках. Кто-то вредит директрисе, прямо говоря, что она тебя прикрывала.

Все шло не так! Глебу жутко не нравились рассуждения Бестужевой. И то, как Воронов и Юсупов ее внимательно слушали.

— Начальная школа сегодня закончила обучение. Но, может, я на днях сама схожу к малышам? Я помню, как мальчик выглядел. Вдруг он скажет что-то полезное?

И теперь Глеб летел по коридору в туалет.

Дверь.

Кабинка.

Телефон.

Пост, отложенный на завтра. Да пофиг. Кто-нибудь перекинет Бестужевой ее принца.

Картинка. Звук… Ведь это было по-настоящему. Это правда! Она не сможет отрицать правду.

«Опубликовать».